Стремление всегда быть в форме очень роднило ее с Тонино Гуэррой. Он тоже всю жизнь выходил к завтраку тщательно и продуманно одетым: пиджак, пуловер, рубашка, ну, естественно, брюки вельветовые, очень часто красивые, и ботинки – почему-то с белыми шнурками. Может быть, так он стирал в себе свое крестьянское происхождение… А происхождение Паолы мне неведомо. Хотя она часто рассказывала сюжеты про знакомых ей удивительных и знаменитых мужчин, и я тешил себя надеждой, что с кем-то из них у нее были отношения, пусть хоть виртуальный, но роман. Она была чрезвычайно склонна к игре, а вот до какого уровня, до какой границы доходила, я не знаю, потому что точно так же, как Паола Дмитриевна рассказывала о бесчисленном количестве поклонников, она, как бы в порядке немедленного исправления и схождения с пути порока, тут же рассказывала, как любила мужа и какие у них были замечательные отношения. Причем все это могло уместиться в одной фразе.
Она жила вне времени не в том смысле, что жила вне нашего времени, а вообще вне границ Времени. Она спокойно оперировала историческими фактами (надеюсь, что точно). У нее была феноменальная память, и знания ее не обременяли. Как старый троечник, я понимал, что идти на экзамены, в каком бы институте ни учился, а я учился в разных, надо либо зная всё, либо не зная ничего. Зная всё – ты свободен, потому что можешь свободно оперировать информацией. Не зная ничего – свободен, потому что тебе все равно, о чем врать. Я помню, как позорно сдавал в университете экзамен по иностранной литературе, когда не знал какой-то очевидной вещи, связанной с Рабле. Но потом я Рабле так полюбил, что стал брать его с собой в путешествия. И до сих пор с огромным удовольствием цитирую по памяти разговор Панурга с Труйоганом, потому что там ключевой вопрос, который мы тоже обсуждали с Паолой Дмитриевной, – жениться Панургу или не жениться. То есть делать или не делать, быть или не быть. Когда Труйоган сказал: «
О философах у нее тоже было свое представление, потому что Волкова дружила и с Мерабом Мамардашвили, и с Александром Пятигорским. Мне повезло: у нас были общие знакомые. Не общих знакомых я опасался. Потому что она ревностно относилась ко всем связям, которые не касались лично ее или ее друзей. То есть друзья за пределами Паолиного ареала были опасны: они могли привести неизвестно куда, а главное, увести от Паолы. А она очень дорожила своим кругом. Когда я увидел у нее портрет Мамардашвили и сказал, что я с Мерабом тоже был дружен, хотя на дружбу нам не хватило времени, у нас с Волковой появилась еще одна, чрезвычайно важная тема для разговоров. Если бы у меня была память, как у Паолы, я бы мог написать довольно большую работу о нем, потому что мы летели из Америки двенадцать часов с посадкой, выпивали (тогда можно было) и разговаривали. Собственно, он говорил, а я пытался понять его и понимал, что́ он говорил, но, увы, не могу сейчас это воспроизвести.
Паола и Мераб были связаны внутренним пониманием жизни. Возможно, она тоже была лишь благодарным слушателем, потому что едва ли могла поддерживать споры о глубоких философских идеях. В философских спорах обязательно нужно быть отчасти грузином, потому что грузин, даже если он не философ, начинает свою партию в беседе со слова «ара». Это значит: «нет» сначала, а потом уже всё, что думаешь. То есть нужно сопротивляться.
Паола, как мне кажется, не хотела сопротивляться, она хотела поддаваться. Потому что прекрасно понимала: так она больше узна́ет… Она могла позволить себе высказать слова неприятия, если что-то было не по ней, но при этом все же выполняла обязательства, которые были ей в тягость. И лекции, бывало, ей не хотелось читать, но она читала, чтобы продолжать отношения с добрыми людьми. И книги порой писала, по данному ею слову, не очень обязательные, а хотелось – другие. Ну, например, она так и не написала вторую часть замечательного «Моста через бездну». А ведь была почти готова. И не написала «Мое Садовое кольцо». А это были бы чрезвычайно ценные воспоминания о жизни тех людей, которых она знала и любила.
Она была невероятно наблюдательная, очень ироничная, смешливая, любившая и понимавшая жизнь восьмидесятилетняя молодая женщина. И смеялась хриплым, громким смехом, порой совершенно неожиданно.
– А что, собственно, такого смешного вы услышали?
– Ну как же: это – так, а это – так!
И я понимал, что это действительно может быть смешно.
Паола не была скрытной, но была бережливой. Она берегла всё, что в ней было. И в то же время ей постоянно хотелось этими своими знаниями поделиться. Кажется, Паола не вполне понимала, что она сама по себе такой бриллиант, который каждому хочется приложить к себе и полюбоваться.