Ей обязательно надо было заинтересовать людей собой. Она считала, что если будет рассказывать истории про барокко, Возрождение, русские иконы, Древнюю Грецию, модерн, равно как и про современных мастеров или про друзей и общих знакомых, истории незлобивые и, с ее точки зрения, познавательные, она таким образом будет цементировать свои компании. Она хотела всех передружить. Но понимала, что это невозможно. Поэтому она все-таки как-то всех разделяла.
Она была не простым предложением, несмотря на всю свою ясность, а сложносочиненным, причем сложно сочинила себя сама.
Кого Паола любила, она всех объявляла. Просто выходила и, как шпрехшталмейстер: «А сейчас на манеже – мои любимые друзья», – дальше шел перечень, очень большой. Если ты неосторожно называл какую-нибудь известную фамилию приличного человека в искусстве, то обязательно оказывалось, что Волкова либо учила его, либо с ним училась, либо с ним работала, либо ему помогала. И самое поразительное, что все это было правдой.
Паола Дмитриевна Волкова не была ученым искусствоведом… Она, скорее, была внедрителем культуры, то есть продвигала культуру в массы. В массы кинематографистов – во ВГИКе или на Высших кинематографических курсах. И потому, что она была на связи с людьми молодыми, много моложе ее, она выработала в себе манеру постоянно осовремениваться. Трудно назвать хоть одного человека из ее окружения, кто был бы старше нее. Разве что Гуэрра, но Тонино до глубокой старости оставался молодым. А остальные – совсем другое поколение: Соловьев, Хамдамов, Сокуров, Балаян… Про женщин не говорю. Женщины все были много моложе ее.
Даже ученики воспринимали Паолу не как классную даму (в любом смысле), а как любимую подругу, даже подружку. И когда речь заходила о ней, подмигивали друг другу в разговоре. Но самое любопытное, что и она подмигивала – сама себе. Все, радуясь, играли друг с другом.
Однажды я смотрел балет с Плисецкой, может быть, Лебедя… Прима закончила движение рукой, и я вдруг увидел след этого движения. Он был не в том воздухе, которым мы дышали, и не на той сцене, где она танцевала, а в пространстве, которое у меня внутри. В реальности-то его не было, но я его увидел.
Так случается не только в искусстве: человек умно закончил блестящую мысль, повернулся и ушел. Ты не помнишь ее в точности, но чувствуешь: это нечто сделало тебя богаче, может быть, чуть лучше, может быть, точнее.
После Паолы Волковой останется след веселого образовывающего дружелюбия. И еще – лукавой откровенности. Потому что она не была бы женщиной, если б не лукавила; она любила притворяться и, кажется, была «мистификатором на гонораре». Гонораром была та радость, которую она доставляла себе и другим.
Там, где Паола теперь, очень много народу и, наверное, можно потеряться, но я стопроцентно уверен, что Паола своих знакомых найдет, со всеми передружится и будет всем очень нужна. Правда, кто-то сказал ей однажды, что
Впрочем, я не думаю, что друзья уходят, чтобы
Бог даровал забвение именно для того, чтобы человек вспоминал.
Джазовый музыкант – в нашем сознании почти всегда человек, извлекающий из глубины подсознания звук невыдуманный, наполненный сиюминутным, рожденным сейчас же на твоих глазах переживанием. Виртуозов, владеющих инструментом, немало. Музыкантов – единицы: для публичной исповеди недостаточно безупречной техники и бесстрашия. Откровенность тоже не спасает, если нет настоящего чувства. И мысли. Грешить и каяться одновременно, вызывая восторг и сострадание зрителя, могут только настоящие художники, для которых мастерство лишь средство высокого общения.
…Андрей Битов утверждает, что Тарасов открыл ему много звуков там, где он прежде слышал лишь шум. (Кстати, я был участником премьеры самого Битова как джазового инструмента, когда, проплывая на пароходе мимо Африки, он решил показать Пушкину его историческую прародину. Тарасов стучал на тамтаме, Битов, поворотив портрет Александра Сергеевича ликом к берегу, в ритм читал стихи, я снимал.)
Родившийся на прекрасной, певучей архангельской реке Пинеге, Тарасов волей судьбы обречен на служение ритмическому звуку. Он может достать музыку из воды и ветра, из колоколов и барабанов, из цветов и кухонной утвари коммуналки.
Окруженный лишь барабанами, он в одиночестве удерживает в восхищенном напряжении зал на протяжении полутора часов. Меня ж он удерживает рядом более трети века после знакомства с блестящим трио Ганелин – Тарасов – Чекасин на джазовом фестивале в Тбилиси.
– Я купил здесь та-акое!