Ближе к вечеру в саду появился старый знакомый Гуэрры, православный священник отец Сильвестр. Тонино был агностиком, но батюшка сотворил молитву и отпел покойного.
Гробовщикам время собираться домой. Кау докурила последнюю сигарету у гроба, Рози устал. Лора подошла к Тонино и опять попрощалась. Люди в черном сняли кондиционер и со звуком бормашины электродрелью закрутили на крышке латунные винты с круглыми головками.
Нести дубовый гроб тяжело. Люди в черном просят подмогу. Тропинки круты, а развороты – на 180°. Кое-как они доносят гроб до стеклянной веранды. Опять монтируют кондиционер и, поставив в головах смеющуюся фотографию, уходят. Вдова Антониони Энрика и вдова Гуэрры Лора упираются лбами и сидят, закрыв глаза. Толпа редеет. На стеклянной веранде зажигают свет. Изнутри видно сизое небо и темно-оранжевый диск солнца. Входящие ударяются головой о висящую над дверью пустую птичью клетку и улыбаются. Тонино никогда не пленял птиц.
Лора подходит к Гуэрре и опять прощается. До утра. Отец Сильвестр, несколько сбитый с толку этими прощаниями, вновь отпевает покойного. Узкая полоска двора пустеет.
Утром саркофаг-кондиционер сняли. Навинтили крышку и на руках понесли на соборную площадь Пеннабилли, где в сухом фонтане плескались цветущие ветви миндаля. На площади людно, некоторые окна открыты, в них земляки Маэстро. Вместо траурных флагов – веселые рисунки Тонино.
Гроб ставят перед папертью на живую траву, постеленную заранее на мостовой. В центре, обращенные к храму, стоят вдова, сын, Карло, Джанни. За ними много людей. По бокам стулья. Слева – мэры городов Романьи, карабинеры, уважаемые и просто граждане города, справа – не занятые места для близких.
Все ждут выхода настоятеля католического храма, но на ступенях появляется Гарик Параджанов с огромным букетом из цветов и цветущих веток. Разобрав букет и повернувшись задом к площади, он раскладывает ветви и цветы по ступеням. Порывом ветра вся его работа сметается, и он так же долго, как раскладывал, собирает букет вновь и присоединяется к скорбящим близким, прижимая цветы к груди.
Священник произносит печальную и умную (как пересказала потом Лора) речь и, обняв вдову и сына, садится на свободный стул, а пространство перед храмом занимают знакомые Тонинины музыканты. Гитара и концертино.
Скоро Тонино на руках возвращается в свой дом.
Во дворе толпятся люди. Постепенно все расходятся. Ассистент Антониони уносит в пластмассовой клетке подарок Лоры – белую кошку – одну из двадцати или тридцати приблудных, которых она подкармливает. Дом и сад пустеют.
Завтра, когда все разъедутся, Лора, Андреа и Карло повезут Тонино в крематорий в Чезену.
Крематорий не понравился бы Гуэрре. Конструктивистское здание, без деревьев и цветов вокруг.
Гроб заберут внутрь. Андреа и Карло останутся на улице. Им станет дурно.
Лора пойдет за гробом. Ей надо удостовериться, что выдадут именно прах Тонино. От печи будет идти страшный жар. Когда туда уйдет Тонино, ей покажется, что произошел взрыв.
Она выйдет на улицу и ляжет на траву лицом вверх. В небе два самолета инверсионными следами нарисуют правильный крест. Она встанет и пойдет за урной в унылое помещение, где ее будут ждать Андреа и Карло. Она возьмет пепел и, прижимая еще теплую урну к животу, поедет с сыном Тонино и ближайшим другом в Пеннабилли, где в скале над домом они с помощью Джанни замуруют то, что еще недавно было великим лириком и сказочником, сценаристом, художником, скульптором, поэтом и редким по красоте человеком Антонио Гуэррой.
За дни хороших похорон он проехал теми дорогами, которыми его родители когда-то на крестьянской телеге добирались от Сантарканджело до Пеннабилли, пропутешествовал вдоль реки Мареккьи и в последний раз побывал в Чезене… И за все эти дороги не сказал ни одного слова.
Но мы помним:
«Иногда молчание бывает оглушительным».
Паола дружила с Гуэррой. Она со многими дружила. С Тарковским, Мамардашвили, Соловьевым, Хамдамовым… Но с Тонино Волкова была особенно близка. Помогала издавать его книги в Москве, писала замечательные статьи, беседовала… У него дома в Пеннабилли мы и познакомились. Общаться с ней было удовольствием. Надо только слушать.
Она учила почти всех кинематографистов (кто хоть чему-нибудь учился), много знала и свободно оперировала своими знаниями. Я для нее оказался благодатным материалом, потому что памяти у меня нет: Паола могла рассказать мне историю, потом, через месяц-полтора, когда мы вновь встречались, рассказать ее снова и вдруг спохватиться:
– Я же вам это рассказывала.
– Да. Но я все равно ничего не запомнил, так что в следующий раз можете опять всё повторить. – Я действительно каждый раз слушал ее с неподдельным интересом.
Она никогда не выглядела приблизительно, одета была всегда продуманно. Знала, что́ ей идет, и как бы невзначай надевала все то, что точно шло ей, но при этом говорила: «Я так похудела, просто нечего носить».