– Вино? Старинное оружие? Серебро?
– Ты с ума сошел – Пушкина! Полное собрание сочинений 1937 года. Правда, без одного тома. Представляешь мое счастье!
Он живет мучительно радостной жизнью.
Он бродит среди нас, постоянно отличаясь. Хочет примкнуть к успешным: к собратьям по перу, по сцене, по жизни, пытаясь убедиться, что он первый в своем деле. Переживает, нервничает, болеет.
Он наслаждается своим даром и стесняется его. Называет себя «автором», чтобы самодостаточная пишущая элита часом не определила его в литературный амфитеатр вместо литературного партера, которого, чувствует, достоин.
Бодрится и шутит с внимательными глазами, ожидая оценки. Может осунуться и надолго заскучать в ответ на доброжелательную, а может, и восхищенную реплику безусловного писателя: «Ты, Миша, – жанр!»
Значит, не приняли в свои, исключили, определили другой сорт – вне привлекательного ряда.
Да ты, Миша, и вправду вне ряда.
Те, кто, не читая, охотно принимают твое самоотречение – «автор», – сделаны порой и неплохо, но из другого материала. Не дефицитного.
Ты даже не чужой им. Ты стоишь вне нынешнего ранжира, и потому коллеги не могут определить тебе место среди себя. Ты – другой.
Каждое время, Миша, обходится, при обилии хороших поэтов, прозаиков и драматургов, лишь одним писателем, наделенным даром иронического, сатирического и парадоксального – следовательно, правдивого – осмысления людей и нравов.
Ты в этом ряду.
У Гоголя было свое время. У Салтыкова-Щедрина – свое. У Зощенко – свое. У тебя – наше.
Ты жадный, Миша. Тебе мало провинциальных городов, где из всех окон несся записанный на магнитофоны твой игривый тенорок – тогда. И миллионов зрителей и слушателей, с восторгом и настороженностью наблюдающих публичное, мгновенное рождение слова – сейчас.
Тебе хочется, чтобы герои, которым ты определяешь точное место и безошибочное направление, куда бы им двигаться от нас, аплодировали тебе и осыпали благодарностями? Если это произойдет и они не узнают себя – ты не точен. Или они очень умны.
Живи, как привык, – мучаясь.
Я открываю твои книги не для того, чтобы услышать тебя, а чтобы увидеть себя. Ты очень много знаешь про нас. Непоправимо много. Непростительно. С твоими текстами жизнь не становится лучше. Без них – хуже.
Прости себя. Дай себе пожить в гармонии с нами (раз не получается с собой), почитателями и героями твоей литературы. Ты не поверишь все равно, но ты нужен нам, как узкая тропа тверди в топком болоте, как одинокое дерево. Иной раз в цвету.
Жизнь требует усилия.
Даже постижение (не то чтобы создание) нетривиального требует душевных затрат.
Мир устраивается теперь для ленивых и нелюбопытных, все больше обретая черты дешевого (или дорогого) рынка с разовыми формулами, готовыми к недолгому потреблению. Они упаковываются в цветные, лакированные или нарочито грубые, из крафт-картона, слова и сминаются нами в мусор после случайного и легкого использования, не оставляя следа в душе или вовсе опустошая ее до звона.
И только Текст и Комментарий к нему, на которых, может быть, и следа не видно того, что их породило (трудной и безостановочной работы ума и сердца), добавляют к тому, что подарил нам Творец.
Битов создает тексты и рождает мысли, порой вызывая раздражение блестящим и непростым русским языком, психологичной точностью письма и глубиной, до которой не каждому донырнуть.
Когда-то он меня пугал неприступностью (избранный для избранных), пока однажды в беспокойстве и смятении, порожденном хламной сутолокой каждодневной мерцательной аритмии городской жизни, я не открыл книгу Андрея Битова «Птицы»…
Дальше я путешествовал с ним. Не скажу, что он помог мне организовать пространство и время, упорядочил душевное движение. Нет, но я обрел человека в этом опасном для одного и единственном пейзаже.
Теперь я люблю все его книги, объединенные в «Империю», и «Преподавателя симметрии», и «Фотографию Пушкина», и оставшиеся независимыми статьи, эссе и предисловия к чужим трудам… И слушать его, и следить за тем, как смысл обретает форму. Я люблю дружить с ним, и на это мне не жалко усилий.
…Поостерегусь оценки его дара и места в русской и мировой литературе. Не потому, что оценка эта может показаться чрезмерной какому-нибудь ревнивцу, а потому, что Битову она не нужна.
Он пастырь людям своим, но если не идут они по слову его искать спасения, не идет и он, но остается с ними, чтобы разделить судьбу их, как это было 9 апреля в Тбилиси;
уйдите с улиц, сказал он, выйдя к ним, уйдите, ибо сейчас пойдут те, кто намерен доказать свою волю над вами, и станут они губить вас, я знаю; укройтесь в храме божьем Кашвети и за оградой его, спасите ваши жизни, они нужны будут в долгой дороге нашей;
но тысячи их стали на колени, зажгли свечи и сказали: мы знаем тебя, мы верим тебе и поэтому останемся здесь, чтобы не предать тебя и себя, и землю нашу, ибо это и есть наша долгая дорога, и стали творить молитву вместе с ним;