Книга получилась «оважная». Про его жизнь, про нашу жизнь, про страну, которую мы пережили и в которой продолжаем жить. Как «вкусно» (выражение Б.Ж.) она написана, с мудростью, с юмором и печалью. Пять килограммов удивления и, знаете ли, восхищения. И обретения, и потери, а их в Бориной личной жизни было немало, и признания в любви, и веселье (и этим он не был обделен), и много замечательных работ Мастера.
Эта книга – единственный надежный способ назначить Жутовскому свидание и встретиться с ним.
Открой на любой странице – и общайся.
В какой-то момент жизни у здорового, одаренного и дееспособного человека появляется ощущение ненужности своей, невостребованности.
Кажется, запас жизненных сил иссякает. Ломается и без того хрупкий мир художника, и все силы, которые в ситуации простой и надежной пошли бы на создание того, чего еще не было в мире, идут на восстановление себя и удержание тонкого и ненадежного равновесия между мучающей душой и средой обитания, теряющей очертания мира, где ты уместен.
Сильный поддерживает себя в готовности для действия, не такой уж сильный мучается своей деятельностью, разрушая покой внутри себя. Покой, столь необходимый для труда.
Слава Виноградов, выдающийся режиссер документального кино, высокий артист жанра, своими руками строит баню. Хорошую баню. Быстро нагревается, долго держит тепло. Не так, впрочем, долго, как фильмы, которые он снял о теряющихся в дебрях новой культуры поколениях, но погреться можно.
Беда Виноградова, моего любезного друга и мастера, в том, что осадка у него глубока, а во́ды, в которых мы нынче плаваем, мелки и бурливы. Нужны скорость и маневренность. Разовое использование прочно завоевывает мир: шприцы, сигареты, песни… Люди стали чрезвычайно функциональны и засоряют природу оставшимися после употребления обертками.
Искусство, или то, что прикидывается им, стирает грань между добром и злом, между вкусом и вкусами, между тем, что не нужно, и тем, что не вредно. Кривляющийся ластик работает днем и ночью на наших экранах. А тут ты, Славик, со своими Окуджавой и Толстым, Станиславским и Буллой. Портишь бороздами наши гладкие, полированные открывшимися возможностями «жить как люди» мозги…
Но ты не расслабляйся, руби баню, копи силы. Твое время пришло, только оно еще не знает этого. Воздух разрежен, это правда, многие пользуются кислородом. Не многие его производят. Ты из этих немногих.
Мотор!
Незадолго до смерти настоящий нобелевский лауреат академик Иван Петрович Павлов сказал будущему нобелевскому лауреату и академику Петру Леонидовичу Капице: «Ведь я только один здесь говорю, что думаю, а вот я умру, вы должны это делать, ведь это так нужно для нашей родины, а теперь эту родину я как-то особенно полюбил, когда она в этом тяжелом положении…»
Иван Петрович прожил лишь конец жизни «в тяжелом положении родины», а Петр Леонидович, за недолгим пребыванием в лаборатории у Резерфорда в Кембридже, почти всю. Однако (выполнял ли завет физиолога или по характеру был таков) он говорил обычно то, что большинство заметных в науке и культуре людей «этой родины» опасались не то что повторить, но и услышать.
Будучи смелым и остроумным в науке и столь же блистательным вне ее, Капица стал безусловной и значительной фигурой в цивилизованном пространстве XX века. Частью привлекательной и таинственной легенды о физиках. В орбиту профессиональных связей и человеческого обаяния Капицы можно было бы вписать самые замечательные имена – от Иоффе и Резерфорда до Бора и Ландау.
А уж каких людей привлекал Капица на знаменитые семинары-«капишники» и как просто и смело там говорили о проблемах, название которых стало известно демократически настроенным гражданам после того, как это разрешила власть… А какие беседы с початой (может быть, нам так повезло) бутылкой «Хванчкары» или без нее велись у мраморного камина, где в разное время сиживали Туполев и Тарле, Эйзенштейн и Нестеров, Мухина и Солженицын, которых, я уверен, Петр Леонидович расспрашивал с участием, поскольку был человеком любознательным и все хотел знать из первых рук.
– Что слышно об Александре Исаевиче? – спрашивал он нас с Ярославом Головановым, сидя у камина в мягкой клетчатой рубашке с галстуком. И мы, работавшие тогда в «Комсомольской правде», участвовавшей, как и остальные газеты, в травле Солженицына, подробно рассказывали о том, что знали весьма приблизительно, до той поры, пока Капица не пожалел нас:
– Что же это я вас мучаю… Он ведь за час до вашего прихода был у меня.
Он должен был сам все услышать, сам увидеть, сам проверить.
…Капица делал лишь то, во что верил, и заставлял мир верить тому, что он делал.
Великий Анри – свидетель двадцатого века. Он так давно фотографировал мир людей, что мы потеряли с ним ощущение времени. Его собственного времени.
Фотография вовсе не останавливает мгновение, как это принято считать. Фотография – это смерть момента.
Не изображение смерти, а собственно смерть: момент умирает в ту секунду, когда ты нажимаешь на спуск.