Но без фотографии его можно не заметить. Без нее время продолжительно и слитно. Фотография создает момент, убивая его. Остается изображение, украденное у реального мира. Сам фотограф ничего не создает.
После войны было выражение – «снять» бумажник, «снять» часы, то есть украсть. Именно в таком воровском смысле фотограф «снимает» изображение. Он ворует его у человека, который на себе его носит. Ворует у природы, которая тоже ему не принадлежит. Фотография – это то, что не принадлежит никому, в том числе и фотографу.
Единственное право фотографа – это право на взгляд. Взгляд – его собственность, его талант, мастерство и гениальность, если речь идет о Картье-Брессоне.
Анри Картье-Брессон – поразительное сочетание образованного художника (он учился живописи в мастерской А.Лота в двадцатые годы), высокой нравственности последовательного антифашиста (это проявилось в работах времен испанской войны и участии фотографа во французском Сопротивлении), Любви к человеку и понимания, что в реальном масштабе Времени и Пространства все люди достойны удивления и внимания. Все чудесны.
Разумеется, и до Картье-Брессона, и во время его долгой и невероятно плодотворной жизни были и есть люди, сделавшие фотографию актом искусства. Превратившие инструмент в способ самовыражения мира. Но лишь маэстро Анри достиг возможности создать образ цельного Мира человека в ушедшем веке.
Он был так долго известен и знаком, он так давно цитируем и повторяем, что даже те, кто преклонялся перед ним как классиком, не полагали его все еще здравствующим и работающим. Теперь они правы. Анри – нет.
Отар Иоселиани как-то сказал, что дружит с мэтром.
– Привози фотографии и пойдем к Анри.
Картье-Брессон с женой, известным французским фотографом Мартин Франк, жил на улице Риволи, напротив Лувра. У двери мы остановились, и я сказал, что испытываю чувство робости.
– Не валяй дурака! Он мой товарищ. И вообще, не факт, что он станет смотреть твои работы.
Лестница была похожа на трап корабля из феллиниевского фильма. Красное дерево, красная дорожка, винтовая и чрезвычайно узкая.
Большая комната с низким потолком, картинами на стенах. Единственная лампа, направленная в стену, и два кресла. Отар обнялся с высоким пожилым человеком в красном пуловере и стал разговаривать с ним по-французски. Я думал – обо мне, но они говорили об образе. Тонкая эта беседа прервалась, когда Мартин Франк достала два стакана и предложила виски. Я отказался, желая произвести приятное впечатление. Отар – нет.
Наконец Иоселиани представил меня Мастеру, по-видимому, охарактеризовав положительно, потому что мсье Анри взял фотографии и стал их смотреть, время от времени поднимая глаза на автора. Я рассказывал ему истории и судьбы людей, которые были изображены мной на фотографиях. Часто это были удивляющие судьбы. Я не участвовал в них. Только запоминал. Он слушал внимательно, сопоставляя услышанное и увиденное. Отар переводил. Иногда он произносил «беллиссимо», о чем я, потеряв всякую скромность, спешу вам сообщить. Потом он встал и принес свою книгу «Европейцы», подарил мне ее, надписав «Европейцу от европейца», и опять стал смотреть фотографии. Иоселиани что-то говорил обо мне. Видимо, хорошее – он уже выпил. Анри опять встал и принес еще одну книгу. Я ощутил себя дважды героем. Теперь выпил и я.
– Пересмотрите дома свои негативы. Там может быть нечто, что вы когда-то не увидели.
Мартин оставила нас втроем. Отар беседовал с Картье-Брессоном. Они не могли расстаться, хотя Иоселиани уже час сидел в куртке и кепке.
– Он говорит, – повернулся Отар ко мне, показывая небольшую книжку с текстами и фотографиями о Джакометти, – что ты можешь порыться в негативах и сделать такие книжки о тех людях, с которыми встречался.
(В Москве я издал трехтомничек «Люди», крестным отцом которого был Анри Картье-Брессон.)
На прощание мы обнялись.
На улице, после того как парижский суровый таксист отказался везти нас в состоянии, которое таксист московский считает вполне трезвым, я сделал фотографию Иоселиани – первую после посещения великого Анри.
– Он не так снимал, – строго сказал Отар. – У него «лейка», и он тихонько и незаметно нажимал на спуск, не мешая течению жизни.
Теперь жизнь течет без него.
Давно я не видал Алису Бруновну, не доставлял себе удовольствия. От нее всегда исходит такой свет, что того и гляди засветится пленка в аппарате.
Яркие люди – редкость и отвага Природы. Вкуса у нее на всех не хватает. «Серия» и «серые» созвучные слова, кое-что объясняющие. Фрейндлих – произведение штучное, сработанное с любовью и щедростью. Это было видно даже на карточке, которую я снял давно в грим-уборной Театра имени Ленсовета, где она тогда работала. Я пошел на поводу у Льюиса Кэрролла, позаимствовав у него не только название заметки, которую вы читаете, но и метод, отразив Алису в двух зеркалах. Представить легко.
У зеркала нет памяти… Можно пофантазировать, будто оно помнит все наши лица, но, как и мы, не в состоянии их повторить на заказ (ну-ка, сделайте счастливое выражение…).