Он был романтик, твердо верящий в пользу исторической логики и силу слова. Он не был очарован народом и никогда не заигрывал с ним. Он наблюдал за ним с интересом и состраданием. Он хотел помочь народу осознать себя собранием отдельных людей, способным к достойной жизни, а увидел (да не вдруг, а давно и осознанно) перед собой толпу, покорно бредущую за вожаками с дудочкой, наигрывающими старые песни о светлом будущем. Между тем оно никогда не наступает. Вечное завтра не имеет свойства превращаться в сегодня. Мы проживаем в едином и неделимом времени здесь и сейчас. И нужны здоровое безумство и дух, чтобы, вопреки стандартам терпимого, образовавшего прочный, изолирующий от мировой мысли купол, пробить его головой, увидеть и сказать словами, каков реальный мир. Или – приемлемый, с его точки зрения.
Ах, Юра, как же интересно было с тобой разговаривать. Точнее, молчать, слушая тебя. Не доверять твоей строгости (тем более что никто из друзей в нее не верил) и ждать, когда ты улыбнешься, как любимый учитель, милостиво показывая, что собеседник-ученик хоть слегка темноват, но внимателен и пытлив.
Он был великий интерпретатор поэзии.
Слова могли быть хороши или гениальны. Он был вровень с ними.
Сколько он помнил, знал и умел. И всегда был готов. Перед любой аудиторией, в любом месте читать и читать.
Он был настоящий артист и чудесный, порой откровенный до неосторожности человек.
Ощущение неприкаянности, казалось, не покидало его. Он скитался по своим жизням, начинал их, бросал, не дожив, и снова начинал… Сумма этих неоконченных сюжетов составляла, тем не менее, мощный и драматический роман его существования.
Актерский диапазон его был велик: от комического гротеска до высокой трагедии. И во всех ролях на сцене, на экране и в жизни он был необыкновенно привлекателен и неудобен. С ним было чрезвычайно интересно, может быть, и потому, что он работал всякую минуту – на сцене, на съемках, на репетициях, в кругу своих замечательных друзей, при встрече со случайными попутчиками.
Он жил в роли актера Михаила Козакова в пространстве, созданном режиссером Михаилом Козаковым. И охотно втягивал нас в это пространство.
Он удивлял и предлагал нам свой яркий, умный, талантливый мир: входите! Радуйтесь!
Одних «Покровских ворот» хватило бы, чтобы полюбить Козакова навсегда, а ведь была еще череда блистательных ролей, начиная с его первого громкого успеха в «Убийстве на улице Данте», были Пушкин, Бродский, Самойлов…
Он был азартен и наивен. Он жил под Богом и слышал его. Во всяком случае однажды он точно исполнил его волю.
Мы с художником Борисом Жутовским приехали в Израиль делать книгу и, встретившись с друзьями, изрядно выпили. Настолько изрядно, что нас с трудом, но все-таки пустили в последний автобус, идущий из Иерусалима в Тель-Авив, несмотря на огромную пальмовую ветвь, которую я подобрал на Святой земле близ православного монастыря Вади Кельт.
В семь утра меня разбудили угрызения совести, и я решил искупить вину забегом по берегу. Сердце с похмелья бешено колотилось, пот застилал глаза, я бежал из последних сил и думал: «Господи, сделай что-нибудь, чтобы это прекратилось». И вдруг услышал Голос:
– Сейчас я тебе кое-что скажу, и ты упадешь!
– Говори!
– Ира Мирошниченко стала московским министром культуры.
Я упал. Открыв глаза, я увидел лицо Миши Козакова, вышедшего к морю на утреннюю прогулку.
– Берем Жутовского и идем ко мне: я хочу вам почитать монолог Тригорина на иврите.
О господи! С похмелья слушать Чехова на иврите…
Сидя на полу, он читал нам текст своей роли. Потом стихи… Мы пили кофе, бесконечно говорили, молчали. Я знал, что он вернется к родному языку, домой. И он знал…
Миша вернулся тогда. И прожил с нами много лет, в которых было и счастье…
Крайнев не держал дистанции. Его профессия – касание, точнее – прикосновение. Мощно или нежно, трогал или удерживал, но всегда удерживал и трогал. Порой до такой степени, что, сидя в концертном зале, я оглядывался: ну слава богу, не тебя одного.
Владимир Всеволодович – маэстро, профессор, пианист с мировой славой, умница и… что еще я забыл, уважаемые слушатели и читатели? Ничего я не забыл. Просто перечисление эпитетов, превосходящих словарный запас автора, я обрываю из чувства самосохранения. Потому что Крайнев, несмотря на свою феноменальную доброту и открытость, был человеком язвительным и не упустил бы возможности устроить публичное обсуждение сего текста с комментариями…
Тем не менее… Когда он родился (первого апреля, разумеется), ангел в белом простом платье по обыкновению облетал всех новоявленных младенцев, озирая их с весьма значительной высоты. Однако крайневская мама – несравненная Илечка (как до сих пор называют ее друзья маэстро) – увидела ангела отчетливо.
– Доктор! – сказала она строгим голосом, в котором не слышалось ничего угрожающего, кроме любви. – Доктор! Потрогайте Вову, у него, по-моему, жар.
Ангел, сложив крылья, положил руку на лоб мальчику.
– Да, мамаша, у мальчика есть жар… и страсть, но надо много трудиться.