А зеркало сцены повторяет многое. Мы смотрим сквозь него и видим изображение людей, заглянувших туда раньше, ищем себя в театральном зазеркалье и пугаемся, если находим (или вы, в отличие от автора, столь отважны?).
Мы в зеркале – отражение себя, пусть и не всегда верное. Пробор не с той стороны, нож в левой руке, вилка в правой… Что ж, говорим, я не Байрон, как все, я другой, и, прикладывая руку к сердцу, которое тоже не на месте, коротко кланяемся своей исключительности в полированном стекле.
А в театре нужны дар и труд, чтобы добиться отражения вилки и сердца слева и чтобы зритель в это поверил. Там реальные люди располагают жизнями ушедшими или теми, что вовсе не были и не будут. Живы актеры – персонажи мертвы. И поэтому в их придуманных судьбах лицедей, как Бог, может кое-что изменить по своему таланту и пониманию.
Нам не дано. И поэтому, верно, воспринимаем разбитое зеркало как дурную примету: оно раскалывает тот образ, который мы надеялись исправить при следующем взгляде.
Ну что же, обманемся в другом.
…Сейчас Алиса Фрейндлих догримируется и уйдет из реального мира на подмостки отражать то, чего с ней не было, но что в ней есть. И кого нам повезет узнать в этой женщине с ясными глазами: Дульсинею, Раневскую, Элизу Дулиттл?
Ей можно доверить любые отражения, а самому отправиться в кресла зрительного зала, чтобы смотреть и думать, как сами бы жили в зазеркалье, если бы были так уместны и достоверны в нем, как достоверна и уместна Алиса.
Так написал воздухоплаватель и поэт Винсент Шеремет об актере, забыл о каком.
Карякин, по мне, ближе всех современных мыслителей к Сахарову. Недаром они были взаимно доверенными лицами друг у друга в период Съездов народных депутатов.
Да они и схожи были кое в чем. В чудесном чистом разуме, в единственно избранном моральном стандарте жизни, в стойкости, смелости и самоиронии. Бомбы, правда, у них получались разные. Юрины изумляли многих, а «поражали» только избранных, то есть его самого (как это было с докладом о Платонове, за который его выставили из партии). Зато карякинский интеллектуальный и философский термояд греет и освещает многие души по сей день. Ну и, конечно, Сахаров, в отличие от Карякина, считай, вовсе не выпивал.
Карякину хотелось верить. Хоть и дискомфортно порой, и было опасение разрушить то, чего нет. А все равно хотелось. Не так уж их и много – таких персоналий в нашей современной истории: Андрей Дмитриевич, Александр Исаевич, поздний Александр Николаевич Яковлев, вот Юрий Федорович… Дальше придется поднатужиться, вспоминая. И снизить малость планку, поскольку многие из-за скверного, видно, зрения и хроматической аберрации двоятся и дают красный ободок по контуру.
Получается, Карякин был один из немногих в том времени, чья идейная жизнь пребывала в полной гармонии с личной. К тому же он великолепно знал и понимал творчество Достоевского, что определяло его в высокую группу людей, осознанно пришедших к трезвому пониманию судьбы страны.
Как вы, может быть, помните, в ночь после выборов, узнав результат голосования, где провокационная, придуманная властью, в том числе и тайной, ЛДПР набрала непомерное для разумного общества число голосов, Юрий Федорович обратился к стране не с призывом, а с диагнозом: «Россия – ты одурела!» Это понимали многие, но сказал он. Карякин имел право, которое заслужил своими философскими и литературоведческими работами, своим посильным для времени существованием (где его напряженная и плодотворная внутренняя жизнь, удивительно для окружающих и не обидно для него и его жены Иры, монтировалась с чрезвычайной и вечно безденежной скромностью), своими «идеологическими» инфарктами и недюжинным умом, отягощенным еще и человеческой порядочностью.
Пятьдесят человек идут по набережной и видят, как тонет человек. Сорок из них идут мимо – это не их дело. Десять остановились посмотреть. Пять из них кричат: «Помогите, спасите!» Один прыгает. И спасает. Поступок – возможно, результат эмоционального порыва, но этот сорт эмоций подготовлен всей предыдущей жизнью.
Карякинская жизнь подготовила прыжок. Он вырвал из собственной глотки вопль о России, как боль. Россия услышала слова, но не отнесла к себе их суть, как будто о какой-то другой России кричал Карякин.
Так же кричал Сахаров с трибуны Съезда народных депутатов.