– Он мне рассказывает… Вова, хватит лежать, иди заниматься.
Они жили на медные деньги и работали весело и неустанно. Учителя Крайнева увидели в нем и ангельское касание, точнее прикосновение, и жизнерадостное трудолюбие…
Ни слава, ни признание, ни жизненный опыт ничуть не изменили отношений между ангелом, Вовой и мамой.
– Ну, как наш мальчик? – спрашивает он, прилетая.
– Никак не взрослеет.
– Вчера был над концертом. Он блистателен. Горжусь.
– А вы слушали его учеников, доктор? Кажется, у них…
– Жар и талант – вещи заразные, но надо много трудиться.
– Вова, ребята! Идите заниматься. А ты, Юра, ступай-ка за письменный стол.
Кому-то, сколько ни живи, судьба не выпадет. Проскользишь ли выгнутым опавшим листом по поверхности жизни, повинуясь легким ветрам, или проведешь свои дни в ее глубинах, познавая их и добывая что-то полезное и поучительное для других (в первую голову, конечно, для других, не для себя же), или совместишь скольжение с нырянием, порождая нечто обаятельное и невредное, и тоже с пользой для страны и мира, может быть, а только, оглянувшись во все стороны, вдруг почувствуешь в районе солнечного сплетения душ пустоту смятения от ощущения неосмысленной тревоги. Это всё, что ли? Вроде было: и радость, и любовь, и потери, и разочарования, и крутые повороты, и скоростные участки. А судьба не случилась. Не предложили – или сам не выбрал. Так и прожил, не зная ее в лицо. Удачно.
Эдуарду Кочергину (Степанычу), сценографу, художнику и пронизывающему душу писателю, гибельную, сиротскую судьбу страна вручила в раннем детстве. Навсегда отобрав у него отца и на долгие ее тюремные годы маму, она вручила крохотному пацану, сыну врагов народа, повестку в сибирский приют, мало чем отличавшийся от зоны.
Оттуда, из других сталинских клеток для беспризорных детей, куда его сажали по дороге, он всякий раз бежал, чтобы, когда с другом, когда совершенно один преодолев тысячи километров и годы мытарств, не погибнув в послевоенной разрухе, не став малолетним вором, вернуться на родину, в Питер, и, встретившись там с освобожденной в пятьдесят третьем году маткой Броней – Брониславой Одынец, услышать от матери по-польски: «Все будет хорошо. Ты один мужик в роду и должен жить». И понять забытый язык.
Предложенный в детстве вызов судьбы Эдуард Степанович принял. И выиграл его. Свой дар художника он осознал в своем великом Побеге, когда гнул из медной проволоки для своих случайных попутчиков профили усатого и украшал наколками встречавшихся ему на пути уголовников.
Книга Кочергина «Крещенные Крестами» (где ленинградская тюрьма «Кресты» – метафора всего Советского Союза), написанная прекрасным русским языком, – одиссея. Она с непостижимой для тривиальной памяти точностью рисует не только образ человека – ребенка, выживающего в огромной, противной нормальной жизни стране, но и образ этой страны с живыми людьми – добрыми и негодяями, сострадающими и холодными холуями режима.
Как он это сделал? Как запомнил? Как сложил? Как написал «Ангелову куклу» – записки рисовального человека о питерских пятидесятых годах, проведенных среди воров, бомжей и проституток? И как с этим багажом он поступил на постановочный факультет Ленинградского театрального института к Николаю Акимову? А так! Эту судьбу он выбрал сам. И она привела его в лучший тогда Большой Драматический театр к Георгию Александровичу Товстоногову. Там Эдуард Кочергин (главный художник БДТ вот уже сорок лет) обрел славу одного из лучших мировых сценографов, там он создал сценические образы знаменитых товстоноговских спектаклей. Кочергин работал с Любимовым, Эфросом, Додиным, Яновской, Гинкасом, Чхеидзе… Он высоко чтим своими коллегами.
Он Мастер.
Он хороший человек. Не последнее это дело в профессии жизни.
– Скажи, Николаич, – спрашиваю Георгия Николаевича Данелию, – если я напишу про Гию Канчели, что он гений, это как?
– Просто гений?
– Просто.
– Обидится.
– А талантливый гений?
Данелия смотрит в окно на Чистые пруды, гладит своих товарищей – котов Афоню и Шкета, насвистывает мелодию Канчели из своего фильма «Слезы капали» и с прямой спиной (которую нынче мало кто носит) ходит по комнате. Думает.
Понимая серьезность вопроса, сижу тихо и волнуюсь.
– Так можно.
Уф!
Теперь спрашиваю Канчели, который писал музыку к данелиевским фильмам «Не горюй!», «Мимино», «Кин-дза-за», «Паспорт»:
– Как вы работали, он ведь очень музыкальный?
– Я сажусь к инструменту, показываю. Он молчит. Еще показываю, держу аккорд. Тут из-за спины он протягивает руку и нажимает клавишу между моих пальцев.
– Так не лучше?
– Так не может быть.
Опять играю. Он снова нажимает ту же клавишу.
– Подумай!
Прихожу домой, проигрываю тему. Черт, он ведь прав.