Канчели смотрит в окно. Там не видно ни Чистых прудов, ни Куры, что в его родном городе Тбилиси, где он писал музыку для театра Роберта Стуруа и оркестра Джано Кахидзе, там тихая улочка бельгийского города Антверпен, по которой на велосипедах под дождем, натянув на черные широкополые шляпы полиэтиленовые пакеты, едут по своим бриллиантовым делам чрезвычайно декоративные ортодоксальные евреи.
Он поселился здесь на время, заключив контракты на написание сочинений для крупнейших симфонических оркестров Старого Света. И они играют его, собирая аншлаги. Восторженные слушатели, блестящая критика, эпитеты, до которых мы с Данелией и не додумались бы. И – исполнители самого первого мирового ряда. Назову лишь тех, кто вам наверняка знаком: Мстислав Ростропович – виолончель (теперь увы), Юрий Башмет – альт, Гидон Кремер – скрипка, лучшие ансамбли Германии, Голландии, Бельгии, Дании, Англии… Посмотрите на карту Европы – там перечислены все страны, где играют Канчели.
В крохотном кабинетике композитора мы слушаем последние записи.
– Нравится?
– Нравится, – честно говорю я, не обладающий достаточным количеством слов, чтобы описать музыкальные впечатления от сочинений Гии Канчели.
Он закуривает сигарету и недоверчиво смотрит на меня.
Я тянусь к инструменту с вытянутым пальцем.
– Так не лучше?
Он мягко отодвигает мою руку и говорит:
– Ты бы у Данелии чему хорошему научился. Хотя чему?
А я думаю: напишу просто – гений. Пусть обижается.
Его никто не ждал. Он пришел сам.
И путь его был не прост, но ясен.
Он вышел к нам со своей болью и искренностью, невиданной для поколения, которое привыкло прятать свои чувства, чтобы их не разъела агрессивная среда нашего времени, пропитанная фальшью, дурновкусием и скверным патриотическим пафосом.
Он обращается не к охлосу, не к толпе, не к безликой массе, но к себе, а значит к людям, не потерявшим лицо.
Он, взяв гитару, разговаривает с народом, который во все времена, а в наше особенно, представляет собой осознающее свое достоинство меньшинство.
Он не занял ничье место в наших душах. Он нагрел свое. Никому не уподобился и не приспособился для удобного житья.
Он – сам. И такой необходим. Не как пример и не как мерило. Как друг, которому Богом дано вслух чувствовать и переживать свое и наше.
Он прошел со страной трагические военные и драматические мирные годы, не потеряв доброты и разума и не растратив свой яростный и нежный талант.
Он ограняет твердые, точные слова в песни, которым тесно в концертных залах, на стадионах и площадях. Им только в душах вольготно. В наших слышащих душах.
Он странствующий по нашим сердцам и умам философ с гитарой. Отважный и сомневающийся бард, какого не было в наше время. Певец человеков.
Он вызывает доверие, любовь, а у кого-то ненависть, но он такой, какой есть, – всегда. Мы – разные. Очень разные.
Он хочет понять нас – и объединить. Зовет думать, чувствовать, сострадать. Сопротивляться и не убивать. Не убивать. Не убивать!
Но не все, слушая его, слышат его – певца, поэта, гражданина, моего друга – музыканта Юру. Юрия Шевчука.
P.S. В каждом американском доме обязательными были Библия и пластинка с песнями великого фолк-певца Пита Сигера. Он дружил с моим товарищем – моряком Сергеем Волковым (с которым мы под парусом перешли Атлантику) и подарил ему свое банджо. Это банджо капитан Волков перед своей смертью просил передать Юрию Шевчуку. Я понимаю: банджо Пита Сигера – просто инструмент. Но в нем сохранился чистый звук.
Время стирается. Обтрепываются его обшлага. У чьего-то времени протерты локти от письменного стола, у кого-то колени. А на ином оно и вовсе истлело и не узнать, чем был жив человек.
А есть времена крепенькие, хоть и ношеные, и в раздутых их карманах много событий, некогда важных, теперь просто все еще узнаваемых и дорогих неточными воспоминаниями, как это было
Для Егора Яковлева – одного из самых, да, пожалуй, самого значительного и блестящего газетного редактора девяностых – это
Накануне я пришел к нему в больницу. Окутанный шлангами и проводами он лежал с компьютером-ноутбуком на груди и учился работать на враждебной ему технике.
Большими буквами на экране он с трудом набрал: «Рабы не мы. Мы не рабы». Это было обращение не к стране и народу, а к себе. К своим недугам. Организм более не предполагал жить, а Егор Владимирович – напротив. Мне бы побежать в лавку и принести какой-нибудь добрый старый «Чивас ригл», чтобы стаканчиком утвердить его право на жизнь. Пусть недолгую. Но я пошел на поводу у медицины, и организм победил Егора.