Его время было прекрасно, но оно сильно поистрепалось. Теперь на дворе обшарпанное какое-то время, вовсе фальшивое. С куском арматуры в руке…
Десять лет нет Егора. На что мы их потратили?
…и тогда задумываешься.
А надо бы раньше. Но раньше не было времени. Оно было занято восторгом от жизни и уверенностью, что на моем веку все изменится.
Проходит век.
Наталья Игоревна Нестерова – небольшая, великая (сейчас ее нет в Москве, и это можно произнести) женщина, построившая свой живописный мир.
Она одна.
Ну и единственная такая. Рядом может ужиться только живой человек. Но людей вне картин не так уж и много. А на холстах – беспокойная неподвижность. Даже если что и происходит – все равно все замерли в предчувствии. Что-то должно произойти. Сейчас. Отвернуться невозможно: как раз и случится.
Мир Нестеровой невесел и напряжен. Время и времена, пройдя через Наташину душу, не окрасились светом. Что было раньше – тому и научились: жестокость, убожество, безразличие, предательства, измены.
Она уверена, что человек всегда один, но ей в одиночестве совсем не скучно. Она держится за кисть, которая помогает ей справиться не с тем, что ее окружает, а с тем, что ее заполняет.
Знаки – послания одинокой кисти – вступают в диалог с другими одинокими душами, показывая, что они не одиноки в одиночестве своем.
Это не спасает.
Люди на ее картинах не общаются. Они сосредоточенно отдельны. Создавая их, Нестерова пыталась освободиться от мучающих мыслей. Напишет – и это уходит. На время. Или не уходит вовсе. Только персонажи, наделенные ее вопросами, убывают из ее судьбы.
И она опять начинает держаться за кисть.
Мы долго искали фон. Бродили по желтому Летнему саду и по другим садам, не менее летним, со стрижеными зелеными газонами и белыми собаками на них. По Москве ходили, и по другим городам, среди озабоченных даже во время отдыха мужчин и женщин. Вдоль моря. Море было светлое, и светлый песок, и люди в светлом, и все было безмятежно напряжено.
Порой возникали птицы, не безопасные. Они переплетались крыльями. Но не падали, хотя тяжелее воздуха. А ангелы, которые воздуха легче, валились вниз, угрожая жизням тех, кого надлежало им охранять. И бесконечные глаза подсматривали за нашей неумной жизнью, и наши прозрачные силуэты просвечивали свинцовые облака, ненадежно повисшие в атмосфере, и в неудобных для этого позах фигуры парили над землей. Над землями. Потому что разные были места пребывания, желания, радости, страдания и игры.
Среди этих земель одна была знакома до неузнаваемости, на ней все еще происходило то, что давно произошло; и тот, кто все еще не вернулся, не ушел; и те, кем он был предан, еще были преданны; и те, кто толковал, не верили; и мы увидели нарисованное словами, теперь лишенное слов, и в полной тишине слышали, что он говорил остальным двенадцати, каждому на своем месте в своем квадрате, отделенном друг от друга белой границей стены, и не понимали вот уже две тысячи лет.
В исканиях мы слонялись по времени, часто возвращаясь к себе – в пространства, где обедали, играли в карты, разговаривали или просто думали незнакомые, непохожие, немногим красивее, чем мы, совершенно узнаваемые женщины и мужчины. Они не обращали на нас внимания. Как на фон. Разве не так? Разве невероятная наша жизнь, как в любые, впрочем, времена, не есть загрунтованный страстями и вялостью бытия холст, на котором разворачивает свой мир великий художник? Живой, заметим, мир.
Все поле написанных Натальей Нестеровой полотен заполнено тайной тревогой ожидания. Стоит тебе лишь ненадолго отвести взгляд от картины, оставить ее без присмотра на секунду, как что-то произойдет очень важное не только в жизни персонажей, но и в твоей собственной. Такой талант у Натальи Игоревны. Ее, вне сомнения, радуют некоторые состояния холста, однако больше беспокоит предчувствие, что может случиться нечто серьезное, если мы надолго задержимся в ее мире, покинув без присмотра свой.
Рассказ о чужой любви чреват неточными подробностями, о своей – общими словами, по честно́му праву скрывающими смысл деталей и избавляющими тебя от извинительного тона.
«– Расскажите мне о предмете своих чувств, Собакин!
– Извольте, Сидоров. Анна – женщина, которая мне удалась.
– Нельзя ли подробней?
– Отчего же. Когда я обнимаю ее, стоя лицом к зеркалу, я не подмигиваю себе, я даже не вижу своего лица. Только ее затылок.
Сидоров (в сторону):
– Как, кажется, неловко складывается. Он ее действительно любит» (из Винсента Шеремета).
Мне не доводилось видеть зеркало за спиной Зои Николаевны, но уверен, что я не вошел бы в сговор с отражением. Зоя Николаевна мне удалась. Не одному. Многим друзьям Натальи Игоревны и – в особенности – ей самой. Этот «коллектив» задействован мной, чтобы раствориться в толпе, ограничившись общими словами.