Между тем, зайдя в крашенную черным кухню с бесчисленными тарелками по стенам и видя уютную, добрую и умную улыбку Наташиной мамы, я выгляжу более подробным, поскольку не учитываю ничью доброжелательность.
В разговор мы вступаем по очереди.
Первая – она, Зоя Николаевна:
– Я вам не верю! Вы обманщик, хотя…
Потом – я:
– Зоя Николаевна! Теперь все будет иначе. Обязательно позвоню…
И наконец – Наташа: (Ее присутствие не обязательно и, более того, не очень желательно, поскольку публичность – кроме выставок – ей претит, слушать она любит больше, чем рассказывать, хотя говорит прекрасно, и любую нашу беседу с Зоей Николаевной о ее работах, справедливо ведущуюся в степенях превосходных, прерывает с иронией и тактом. Или без оного.)
– Не хотите ли лучше по рюмочке?
– Ну отчего же… – говорю я и спрашиваю не без журналистской сметки: – Зоя Николаевна, как долго вы знаете Наташу?
Зоя Николаевна смотрит на мою рюмочку, затем на меня и, благородно пропустив мимо несоответствие глубины емкости глубине же вопроса, отвечает:
– Я ее знаю очень давно. И считаю, что больше всего ей повезло не с мамой и папой, а с бабушкой и особенно с дедушкой. Дедушка был очень интересный человек. Во-первых, он был какой-то кроткий, не бойкий. И потом, мне кажется, у него была единственная любовь в жизни, кроме живописи, – внучка. Все остальные женщины, включая мою маму и меня, не значили для него так много.
Я занимаю ваше внимание не только оттого, что мне приятны голос, манера речи Зои Николаевны, ее мягкость. Мне интересно, как возникает личность в искусстве (не только в искусстве). Откуда эта тихая непреклонность, понимание задачи? Как ей удалось, столько накопив, ничего не растерять? Как она, Наташа, небольшая и улыбчивая, набрала такую силу, не потеряв доброты?
Зоя Николаевна считает роль деда ключевой. Наташа видит в нем первого и самого важного учителя. Он и вправду учил живописи, прежде сам поучившись у Коровина и Леонида Пастернака.
Ярославский крестьянин из многодетной семьи, где было столько сыновей, что двух назвали Иванами, он мальчишкой сбежал в Москву с бродячим цирком (какие замечательные цирковые картины у Нестеровой: гимнасты, лошади), нашел художественные курсы и сам поступил в училище живописи, ваяния и зодчества. Он выучил французский и латынь и не читал современных писателей. Лишь Шекспир, Мольер и греки, особенно Аристофан – были такие книжечки в бумажных переплетах. Писал пьесы и был сезаннистом (слово это Зоя Николаевна произносит ровно – без восторга и осуждения, но лишь для того, чтобы объяснить, почему у него ничего не получилось, когда его отправили на Сормовский завод рисовать рабочий класс).
Полагаю, что чувства деда к внучке были серьезны, а отношения лишены фальши. Ребенку легко объяснить, как надо жить, и добиться договоренности с ним. Дети – конформисты. Их пора – приспособление к условиям и среде. Взрослые полагают, что дурное мелкий человек усваивает охотнее, чем доброе. Запретный плод, влияние извне, скверные приятели, радио, телевидение… Я не Песталоцци, но и щадящего образования достает понять, что дети, обретая опыт, усваивают все реальное. И если ваши умные слова о нравственности сопровождаются собственными комфортными компромиссами – дети из вашего урока усвоят все правильно: говорить можно и о высоком, но дружить надо с сильными.
Я это к тому, что дед Натальи Игоревны своим поведением, словами и играми заложил в художнике Нестеровой не вполне обязательное – в проплывающем мимо обществе – и уж точно обременительное для носителя чувство достоинства и порядочности.
Характерец она имела от природы. (Кое-что надо получить в дар.)
Однажды Зоя Николаевна застала своего отца грустно сидящим под столом. Как оказалось, Наташа посадила его в тюрьму. Надолго. Нарушить кодекс игры ему не позволяло уважение к миру ребенка, к тому же он хотел, чтобы Наташа была художником, то есть поэтом в высоком смысле. Поэт же не только имеет право на вольность. Он только на это и имеет право.
Зоя Николаевна очень давно не видела живыми работ своей дочери. Только в каталогах, на фотографиях и по телевизору. Из-за больных ног она не может покинуть дом (студенты Строгановки приходят к ней заниматься сами), хотя еще несколько лет назад Наташа на лето вывозила маму на дачу, которую снимали во Внукове. Там Зоя Николаевна читала дочери вслух серьезную литературу (дедушка был бы доволен), пока та работала, а внук Лева носился по округе. Много книг ей пришлось прочитать…
– Когда Наташа мне рассказывает про этих бедных старушек в подземных переходах, которые топчутся, неловко пряча взгляд от протянутой им милостыни, я вспоминаю Сталинград, все страхи, которые невозможно себе представить, не прожив их, и думаю: а какие радости испытали эти женщины во всей своей жизни?