Зоя Нестерова, архитектор «Гидропроекта», уехала из Москвы на третий день после начала войны. Отступать из-под Орла, Курска, с Волги. Всю свою войну она, вольнонаемный инженер оборонных сооружений, провела в саперных частях, устраивая заслоны, укрепления, землянки, огневые точки, минные поля… А потом – отходила.
Наступать Зое Николаевне не случилось, поскольку после контузии в Сталинграде в 1943 году она вернулась в Москву к мужу, Игорю Смирнову, поступила в аспирантуру архитектурного института, а в 1944-м у них родилась Наташа.
– С карандашом в руке.
– С карандашом?
– У вас же есть, Юра, ее рисунок, когда ей было три года.
– Есть. Вы дружили с дочерью?
– Не сразу… Мы с ней стали дружить позже. Я строила дома в Магнитогорске, Челябинске. Уезжала надолго. Она оставалась с дедом… Ее подруга завлекла в художественный кружок в уголке Дурова. Там ее высмотрели и позвали в художественную школу. Сначала она не блистала, переход детского рисунка к натуре ломает многих. Я помню, как учитель мне говорил: «Очень хорошенькая девочка, умненькая, но художника из нее не будет никогда».
Ошибся.
В этом фрагменте разговора с Зоей Николаевной не так нам важно то, что Наташа талантом и трудом опровергла предсказание учителя, как то, что мама стала другом дочери.
Родители не выбирают себе детей. Это правда. А вот у детей выбор есть. Он происходит много позже рождения, когда биологическая и социальная зависимость детеныша от семьи ослабевает. Тогда лишь обязательства, чувство благодарности, привычка, прагматизм, традиционная мораль связывают ребенка с матерью или отцом. Ну пусть еще любовь и сострадание. Но момент выбора родителей обязательно наступит в зрелом возрасте, когда не выбирают друзей, дарованных случаем.
Станешь товарищем своему ребенку – это твоя удача. Но выбор – его.
Наташа выбрала Зою Николаевну.
– Что вы там бормочете?
– Я мечтаю, Зоя Николаевна. Что это у вас?
– Альбом. Наташа мне дарила к дню рождения рисунки событий за год…
…Тува, все правильно: собака вырвала из штанов клок, когда она рисовала тувинок…
…а сейчас я покажу, где они с Таней Назаренко, ее подругой, рисуют Генуэзскую крепость в Крыму…
…вот в горах, там был серный источник для усиления красоты и молодости. Видите – они стоят в очереди с ведрами. Хотя тогда им это было не нужно…
…наш последний пес, веселый пес эрдельтерьер. Абсолютно невоспитанный. Он мчался радостно по всем огородам. В результате его отравили. Веселый был, смешной и громадный пес. И звали его Арбат.
– Что я не рассказала про Наташу?
– Ничего не рассказали. Вы дочерью довольны?
– Очень довольна, хотя характер у нее не простой. Взрывается, сердится, меня ругает, потом мгновенно отходит… Ангелы могут быть только такие, каких она пишет, – с тяжелыми крыльями, которые несут тяжелых людей.
У Нестеровой мастерская небольшая, но светлая и любимая Наташей. Немного чужих картин – подарков и много (почти всегда много) своих, повернутых лицом к стене.
– Они тебе мешают? Ты думаешь, они наблюдают за тобой?
– Они негодуют. Их таскают, ударяют. Скорее куда-нибудь спрятаться. Право, не знаю, может, им хочется здесь остаться. Они ведь не говорят.
– Ты полагаешь, что, когда закончила писать, дала им жизнь, они продолжают ее без тебя?
– Да. Я так думаю.
– Как ты относишься к тому, что они уходят, покидают тебя?
– Здесь нет аналогии с живым человеком. Жалеть нечего. Если художник пишет для себя и работы остаются в мастерской – ему, наверное, надо поменять профессию.
– Писатель, где бы он ни работал – в Тарусе, в Риме, в Баден-Бадене, – опубликует текст на языке тех людей, частью культуры которых он является. С художником другая история. Уезжая, он оставляет работы за рубежом, обогащая другой мир, но страна, в которой он родился и вырос, теряет его как производителя духовного продукта.
– Я так не думаю. Мы были долго закрыты и много потеряли. И нас многие потеряли. До сорока лет я не выезжала, не видела того, что обязана была видеть… И меня не видели.
– Ты определяешь свое место в мировом художественном рейтинге?
– Да никогда в жизни. Разумеется, каждый художник ориентируется на некие идеалы, но ставить себя по ранжиру – глупость. Человек, мне кажется, должен стремиться что-то поменять, от чего-то отказаться. Моя идея – двигаться по одному пути и в нем совершенствоваться.
– Этот путь можно запрограммировать или он появляется в результате нравственного (прости) блуждания? А может, по высокой выгоде?
– Запрограммировать точно нельзя: столько происходит вещей случайных, трагических, непредсказуемых, но какую-то часть жизни – быть может, работу – можно загнать в определенные рамки и держать себя в них. Поведение можно контролировать. Это не ограничивает твою свободу, поскольку это собственный выбор.
– Свобода – это цепь самоограничений…
– Я тоже так считаю. Человек, лишенный этих рамок, безобразен. И безо́бразен.
– Что тебе нужно, чтобы чувствовать себя свободной?
– Внутренняя человеческая независимость. Может быть, абстрагирование от ужасов теперешней жизни.