– Я когда хожу по улице или еду в ГИТИС, где преподаю, вижу лежащих людей. Никто на них не обращает внимания: мертвый он, живой, больной, спящий… эти бездомные, грязные, эта безразличная жизнь терзают меня ужасно. Спящий – всегда незащищенный. Засыпая, человек уходит в другой мир. Может быть, он репетирует. Все не участвующие в этой жизни находятся в другой. Она мне тоже интересна.
– Собственно, работающего человека я у тебя не видел.
– Нет, не было. Ну, если акробаты в цирке…
– Ты теперь много и с пользой ездишь, как там тебе?
– Когда работаю – хорошо. Когда нет – дискомфортно. Может быть… это было давно, в детстве, мы ездили в Прибалтику, а я была маленькая беленькая девочка, которая не вписывалась в это место. Ко мне всегда обращались на незнакомом языке. И с тех пор я чувствую себя чужой. Везде, и здесь тоже.
– Где ты чувствуешь себя хорошо? На своей выставке?
– О нет, ужасно. Я безумно боюсь своих выставок, дней рождения… Хорошо я себя чувствую в мастерской одна. С мамой своей всегда.
– Ты думаешь об успехе?
– Нет, не думала никогда.
– А к чужим удачам как относишься, к чужой славе?
– Если человек достойный – радуюсь. Есть от чего отсчитывать. На что ориентироваться. Сильный человек вызывает глубочайшее уважение. Сильный писатель, художник, скульптор. В этом смысле.
– Может ли искусство изменить человека к лучшему?
– Только если он сам того хочет. Но люди как-то не очень хотят улучшать себя. Точнее, только хорошие и хотят.
– Много твоих работ в наших музеях?
– И в наших много. Я страшно благодарна искусствоведам из провинциальных музеев. Они приезжают, сами тащат, везут… Это совершенно удивительный народ, самоотверженный и преданный. Умницы невероятные. Я им много отдала.
– Просто так?
– А откуда у них деньги? Конечно, просто так.
– Есть работы, с которыми ты не хотела бы расстаться?
– Нет.
– А знаешь, где твои картины?
– Да, да. Все…
В это время в дверь мастерской позвонили, и Наташа пошла открывать. Пришли за «Троицей». Момент ухода картины я ощутил как момент потери, хотя не я ее писал. Мне жалко с ней расставаться. А Нестеровой – нет. Она щедра.
Может быть, это происходит оттого, что она чувствует в себе силу, о которой мы говорили. Она легко рассеивает свой материализованный талант, свой напряженный мир.
Меня он чрезвычайно привлекает. Она его участник и зритель. (И я тоже.) Она живет в разных временах и местах и деликатно, не навязываясь, дает нам возможность увидеть и почувствовать то, что происходит с людьми, когда на них смотрит Нестерова.
Она написала много людей и много ангелов. Поровну не получилось. Некоторым ангелов не хватило. Защищаться надо самому.
Недавно, войдя в мастерскую, я увидел новую картину, которая меня удивила. Цветущий яблоневый, вишневый (не важно) сад и трех людей. Двух мужчин и женщину спиной к нам.
Там не было тягостного или напряженного ожидания событий. Там что-то уже произошло. Они это пережили и теперь спокойны…
Дай бог пережить и нам.
Иосиф Сталин, по кличке Коба, был злобным деспотом. У него была мания преследования, страх и ненависть к посторонней свободе.
А Тенгиз Мирзашвили, по кличке Чубчик, был художником, дружившим с людьми.
Он писал трогательные пейзажи, прекрасных несбыточных женщин, цветы, птиц – все, чем украшена жизнь. Своей нежной наивностью и чистотой он напоминал Нико Пиросманишвили, на которого был похож. Вместе со знаменитым книжным дизайнером Аркадием Троянкером Чубчик подготовил поражающий воображение красотой и глубиной альбом-книгу «Пиросмани», увы, до сих пор – лет тридцать – существующий только в макете.
Он любил друзей и недолгих знакомых, которым щедро и смущаясь (не обременяет ли своим творчеством) раздаривал чудные полотна и рисунки.
А Сталина не любил.
Власть Тенгиз не понимал, и мне казалось, что она вовсе над ним не простиралась, потому что ему от нее ничего было не надо. А если мне от тебя ничего не надо, то какая у тебя надо мной власть? Ерундовая совсем. Достойная осмеяния.
Всесильные персонажи, в свое время наводившие ужас на окружающих и удаленных, с годами обрели образы, которым соответствовали, – маленьких потешных кукол. Чубчик, отложив на время сванские и кахетинские пейзажи и работу над книгой о Великом Нико, стал для себя рисовать галерею славы – отечественных руководителей в реальном, что особенно обидно для них, масштабе. Много нарисовал, но не всех. Не он пощадил современников – время его не пощадило.
И все же сотни картин остались. Остался и Чубчик, каким мы его знали и любим.
Он режиссер, он актер, он драматург, и главный зритель тоже он – Александр Анатольевич Ширвиндт. Конечно, есть и другие зрители. Восторженные. Потому что пьеса под названием «Шура» идет уже лет шестьдесят. С аншлагом. И неважно, сколько народа в креслах. Тысячный зал или единственный собеседник с рюмкой. И конкурентов на исполнение главной роли у него нет.