Москва встретила молодого человека весенней капелью. Уже почти месяц он путешествовал по стране и, как говорится, вошел во вкус. Он обжился и успокоился насчет собственной поимки, поскольку сообразил, что в милицию работники железной дороги не обращались, опасаясь, наверное, щелкоперов и бумагомарак. К тому же в Улан-Удэ он заменил бумажный шифр 094 на вполне респектабельно выполненный краской 096, что свидетельствовало о принадлежности вагона дальневосточной дороге, а раз так, то и предполагало доставку вагона в те неблизкие, но прекрасные края.
Но Москва – это вам не Кропоткин, не Харьков и даже не Улан-Удэ. Тут не решишь вопрос без самого министерства. Шутка ли, через всю страну – в Уссурийск. Решением дежурной по станции Москва-Ярославская тут не двинешься. Экий все-таки бюрократизм. И пришлось нашему герою звонить в МПС оперативному работнику Главного управления движения, а тому перезванивать на станцию да распекать подчиненную, что держит вагон, которому бы сейчас весело бежать в сторону Владивостока.
Иной раз с пустяковым делом ткнешься в какую ни на есть инстанцию – и погрязнешь в бумагах, справках, доказательствах своей правоты и не добьешься ничего, кроме тщательных объяснений, отчего все, что ты ни просишь, ничего сделать невозможно.
Не оттого ли, что просьбы твои несут обременение столоначальников в случае, если хоть отчасти их выполнить. А проси ты, читатель, того, что избавляет их от лишних забот и хлопот, и тогда исполнятся твои радения. А ведь действительно: избавился и забыл. Забыл, а вагон уже прибыл во Владивосток и смотрит окнами на Амурский залив. Ну уж теперь куда дальше ехать? Пути кончаются.
«Конечно, можно отчасти извинить господ чиновников действительно затруднительным их положением. Утопающий, говорят, хватается и за маленькую щепку, и у него нет в это время рассудка подумать, что на щепке верхом может прокатиться муха, а в нем ведь чуть не четыре пуда, если даже не целых пять…»
Конец путешествию, однако, наступил не в результате неустанных поисков и слежки. Опыт прошлых операций лжелезнодорожника дает возможность предположить, что, не погуляй он «как человек» во владивостокском ресторане «Арагви» и не притупи осторожность, он переменил бы шифр не в парке «Первая речка», а где-нибудь на перегоне – и ищи его… А так вчера видели дальневосточный знак отличия на борту, а сегодня – Московской железной дороги…
Не пришлось молодому человеку вернуться с вагоном в Ленинград и поставить его на место. В Ленинград и прочие места отправились работники линейного отделения милиции станции Владивосток. И, подробно поработав, составили три тома дела с шестью десятками действующих лиц.
Это увлекательное чтиво захватило Фрунзенский районный суд города Владивостока, на котором перед собравшимися выступил и наш герой, который сообщил заинтересованным лицам, что его путешествие есть бескорыстная (корысти в его действиях справедливо никто и не усмотрел) попытка продемонстрировать отсутствие в некоторых подразделениях МПС должного порядка…
Этот жуткий случай на транспорте заронил, знаете ли, некоторые подозрения в том, что к неписаному закону железных дорог, где, что ни спроси, ничего нельзя, полагается разъяснение: зато все можно. И от этого подозрения могучая система российских порядков чем-то напоминает действующую модель паровоза в натуральную величину. Совершенно похожую на настоящий паровоз. Не отличишь, пока не захочешь поехать…
Р.S. Герой наш, несмотря на рекордный заезд, достойный Книги Гиннесса, увы, был осужден на год исправительных работ и вышел на свободу 1 апреля, в день рождения Н.В.Гоголя, с творчеством которого Саенко Игорь Владимирович, двадцати двух лет от роду, познакомился в местах не столь отдаленных и оценил высоко.
Двадцать лет назад, когда земля была неухоженна, двор запущен, а дом выглядел облезлым и ветхим, строители, ремонтировавшие соседнее здание, поставили у угла бывшей конюшни чаезаводчиков Боткиных, ставшей, по счастью, моей мастерской, ржавую железную емкость в виде куба размером приблизительно метр на метр. Он был на треть заполнен какой-то агрессивной химической дрянью – то ли герметиком, то ли замазкой. И забыт.