Осталось немногое – подвесить куб в том месте, которое я определил.
11 мая во двор въехал Николай Медведев на своей автомашине с вышкой. Я залез в люльку, и он поднял меня на высоту, чтобы зацепить тросы и проверить их прочность. Мастер чистоты Гриша Хачатурян влез на крышу Конюшни регулировать длину тросов. К моменту подвески пришел и Вася Евсеев – проконтролировать, всё ли в порядке.
Операция заняла часов пять, но мы сделали то, что хотели.
Когда все помощники разошлись, я изготовил и закрепил нижние стропы.
Получился кубический воздушный шар, к которому привязана Земля. И мы вместе с ней.
Приехавший с инспекцией Сарабьянов посмотрел на черный кубометр, парящий среди цветущих яблонь, и сказал:
– Северинович был бы доволен.
Миша Чавчавадзе – одно из дорогих моих жизненных обретений. И, может быть, самая несправедливая потеря. Он – лучший человек. Это не из табели о рангах достоинства, это порода такая – лучший человек. Их мало, они редкость, и их исключительная ценность никак ими не осознается. Они чистое самородное золото, не омраченное и не опошленное сравнением. То есть ценой. И ничего эти удавшиеся природе люди не предпринимают, чтобы оказать влияние на окружающий мир. Просто живут. Не богато, но завораживающе ясно. Красиво. В каждый Момент.
– Робик! – спрашиваю я знаменитого театрального режиссера Роберта Стуруа. – Почему с Мишей, замечательным художником, сценографом и добрейшим человеком, так коротко работали многие хорошие постановщики?
– Не выдерживали, – говорит Стуруа. – Миша в жизни не попрекнул никого. Он нежен и терпим. Он мудрец и философ с чудесным юмором. Работай с ним! А ощущение, что ты общаешься с собственной совестью. Сложно бывает.
Ах, Мишико, зачем ты так рано упростил нашу жизнь?
…Вот резкий снимок – я, пока трезвый (что за манера врать без принуждения?), сделал его сам в родной Мишиной Кахетии, не так уж и далеко от Цинандали, родового имения его предков князей Чавчавадзе, на знаменитом Бодбисхевском базаре. Там торгуют окрестные крестьяне зеленью, осликами, живыми индюшками и поросятами, телячьими ножками и рубцом для хаши, мацони, сухими и свежими фруктами, домашним вином, «маминым хлебом» («дедас пури»), глиняной посудой, крепкой и простой мебелью, хомутами, чурчхелой, стеклами для керосиновых ламп (из которых в доброе застолье не грех и выпить) – всем для жилища и двора, et cetera, et cetera…
Мы купили не всё.
Пару лет назад Миша срочно заказал у местного шляпника для спектакля в Театре имени Руставели дюжину кахетинских шапочек и теперь полагал, что даже с учетом местной основательности и неторопливости заказ выполнен. Он не ошибся. А шляпник не спросил, почему, если так скоро нужны были шапки, заказчик два года за ними не приезжал, потому что знал, что Миша тоже кахетинец. Они обнялись, и мастер, протянув тончайшего фетра черные шапочки, перекрещенные шелковым шнуром, сказал:
– Так возьми!
– Нет! – сказал Мишико.
Этот довольно азартный и затянувшийся для кахетинцев спор выиграл Чавчавадзе и, расплатившись, пригласил шляпника на хлеб-соль, который намеревался накрыть на пустом прилавке, напротив рыбных рядов, где одинокие продавцы (кто летом в Кахетии будет покупать эту рыбу?) зазвали нас выпить по-соседски. В глиняных плошках неожиданно оказалась чача. Отказываться было неловко. Это была четвертая чача в то утро, хотя Миша рекомендовал мне в базарный день больше трех не пить.
Вчера Гоги Харабадзе – наш друг и лидер, знаменитый актер, с которым мы объездили всю Грузию (и прожили теперь больше половины жизни), сказал, что мы приглашены выпить вина в деревню Вакири Кахой Сулханишвили, шофером Тани Чантурия – собственного корреспондента той, настоящей «Комсомолки».
– А завтра днем мы должны вернуться из Кахетии. У меня вечером репетиция.
– Гоги! Только сегодня я не буду пить, с похмелья не могу, – решительно сказал Миша. – И давай заедем в Бодбисхеви. У меня там дело на базаре.
– Поехали!
В чудесном городе-крепости Сигнахи мы купили свинину у мясника, который разложил мясо на газете с карикатурой на НАТО, и по крутому серпантину спустились в Вакири, где, в серых брюках и белой майке, нас уже ждал Каха. Светило солнце, цвел миндаль, дядя нашего друга сидел на скамеечке и колол «греческие» орехи, доставая их из большого крапивного мешка. В марани с вкопанными в земляной пол огромными глиняными кувшинами, заполненными белым и «черным» (красным) домашним вином, прикрытыми крышками из обожженной глины, Каха нарубил сухой лозы из старого ркацители и зажег ее в очаге. Пока на тлеющих виноградных углях доходила антинатовская свинина, он в мятый алюминиевый таз начистил гранатовых зерен, нарезал сладкого репчатого лука и, сняв с шампуров шашлык, вкуснее которого я не ел, перемешал деревянной ложкой. Мы витийствовали, хвалили жизнь и землю, произносили тосты, ели мясо, пили вино, дядя на дворе мерно колол орехи, а Миша даже не пригубил.
– Завтра, – сказал он, радостно улыбаясь, – я уже смогу выпивать.