Проснулись мы в каком-то пансионате в Сигнахи от холода. В углу стояли Мишины кожаные замороженные штаны, которые он сам сострочил.
– Неудобно получилось, – сказал Гоги. – Похоже, мы уехали не попрощавшись.
– Слушай, Гоги, и ты, Юра! – сказал Миша. – Каха проводил нас по этой дороге и разместил в пансионате.
– Как же он доехал по этому жуткому серпантину после четырех литров вина? Собирайтесь!
Возле дома дядя колол орехи. Хозяин стоял у виноградника в чистой белой майке:
– Куда вы девались вчера? – искренне удивился он.
Миша засмеялся и сказал мне:
– Сегодня больше трех стаканчиков чачи не пей.
И вот я выпил четвертый…
К прилавку, накрытому Чавчавадзе (пятилитровая бутыль вина, кувшин чачи, сыр, зелень, хлеб, мацони), я пришел, держа под мышкой купленную в птичьих рядах живую индейку Клариссу, которая потом долго прожила в Тбилиси у Гоги на балконе. Миша надел на меня кахетинскую шапку, заказанную для его спектакля. В таких же шапках у «стола» стояли Каха, Таня Чантурия, какой-то средних лет кахетинец, мама которого не велела ему больше с нами выпивать, и шляпник (этот в своей). Миша говорил замечательные тосты.
– А где Гоги? – спросил я.
– Он пошел покупать ножки на хаши.
– Пойду покажу ему Клариссу. Он обрадуется.
– Очень обрадуется, – засмеялся Миша.
Гоги был красив в своей матадорской кожаной куртке и строг. Поместив Клариссу в багажник «жигулей», он сказал:
– Пора ехать. Пошли за Мишей.
Но Миши не было. Нигде. Мы обошли пустеющий базар.
– Я без Миши не поеду!
– Садись в машину!
Верстах в двух от базара по дороге в Тбилиси, до которого оставалось примерно 130 км, Гоги притормозил.
– Мишико!
Миша остановился, заглянул в машину и, сев на переднее сиденье, задремал.
– Он, когда выпьет, всегда идет домой, – сказал Гоги. – После премьеры Мишиного спектакля в немецком Саарбрюккене Чавчавадзе исчез с банкета, и наш друг поэт Мартин Бухорн тут же в тревоге позвонил мне в Тбилиси, что не может его найти. Я сказал Мартину, чтоб он взял карту и проложил кратчайший путь до Грузии. Он нашел Мишико, спокойно и деловито, уже по Франции, идущим домой. Хотя где его дом? После того, помнишь, как разрушили квартиру его любимой тети Тали, он все время где-то снимает.
– Вся Грузия, вся Россия, весь мир его дом, – сказал я с хмельным пафосом. – Там, где друзья, которых он любит.
Гоги посмотрел мимо меня на улыбающегося во сне Мишико:
– Его дом – небо.
АННА АНДРЕЕВНА: Так вы и политикой занимаетесь? Как, должно быть, приятно руководителю! Вы, верно, и достигли многого?
ХЛЕСТАКОВ: Да, достигли. Наших, впрочем, много есть достижений: свобода, равенство, братство. Уж и всего даже не помню. И всё случаем: не хотел освобождать крестьян, но товарищи говорят: «Пожалуйста, брат, ну сделай с ними что-нибудь». Думаю себе: «Пожалуй, извольте братцы!» И тут же в один вечер, кажется, всех от земли освободил, всех изумил. У меня легкость в мыслях необыкновенная: гражданская война, голод в Поволжье, борьба с вредителями, от каждого по способности – каждому по труду, – всё это мы наделали, всё от имени подданных.
АННА АНДРЕЕВНА: Скажите, так это вы были подданные?
ХЛЕСТАКОВ: Как же, мы им всё поправляли.
АННА АНДРЕЕВНА: Так, верно, и национал-социализм ваше сочинение? Я только сейчас догадалась.
МАРЬЯ АНТОНОВНА: Ах, маменька, ведь известно, что это господина Гитлера сочинение.
АННА АНДРЕЕВНА: Ну вот, я и знала, что даже здесь будешь спорить.
ХЛЕСТАКОВ: Ах да, это правда: этот точно Гитлера; а есть другой социализм, так тот уж наш.
АННА АНДРЕЕВНА: Ну, это, верно, я при вашем жила. Как хорошо придумано…
Прощай, мой читатель!