Бог наделил почти всех животных способностью издавать звук, большинство из них обладает голосом, многие языком (с некоторыми погрешностями к нему можно отнести систему звуков, означающих опасность, призыв о помощи, брачные намерения и т. д.) и только человек – речью. Точнее, возможностью объясняться словами, которую он в себе отыскал в глубокой древности и развил.
Можно спорить о значении слова в становлении человека как вида и о его роли в превращении высокоразвитых животных в людей иной раз с достаточно высоким интеллектом, но нас интересует не это. Слово – жест в темноте, – обладая высокой информативностью задолго до рождения цивилизаций, выполняло функцию сигнала. Это, насколько мне не изменяет память, была та самая сигнальная система (вторая), которая помогала выжить организму-роду в тяжелых дореволюционных (доледниковых) ситуациях.
– Мамонт! – кричал первобытный человек, вернувшись из разведки ночью.
– Где? – спрашивал его иерарх.
– Там! – махал рукой разведчик.
– Где там? Ни хрена не видно. Ночь на дворе.
– Ну, это, так сказать, как его, как говорится, едренть, туды его в болото.
– Все на болото!
И голодное племя, поев мамонта, выживало ненадолго. А в другой раз кто-нибудь более развитый орал с дерева:
– Наблюдаю лесной пожар. К юго-юго-западу. Скорость ветра три длины динозавра в секунду. Курс 180 градусов.
– Экая неприятность. Надо сматываться на северо-восток.
Иерарх не обманывал народ не только потому, что был частью его. Но и потому, что в те времена еще не вполне владел языком. Это было время, когда не человек управлял словом, а слово – человеком, и оно было природным, искренним и честным…
До появления религии, политики и искусства было еще далеко.
История патологоанатома (продолжение). К тому времени, как Александр Гаврилович вырос, Гаврила Калистратович еще раз побывал в Америке – уже как уважаемый профессионал. Известная сталелитейная компания пригласила его опять в Питсбург. Якобы похвастаться своим производством, а на самом деле выпытать: тем ли они идут (одним из двух) путем в прибыльном деле изготовления кокса?
Вот водят его по заводам – красуются. И всё спрашивают:
– Ну?..
А Гаврила покуривает «Беломор», косит на сопровождающего из наших органов, присматривающего, чтобы он не выдал государственную тайну производства кокса, и молчит. Только когда время подошло прощаться и уже куплены были в заводской лавке подарки для жены и детей, сказал Гаврила Калистратович своим бывшим учителям:
– Занимаетесь вы…! – тут он, понятно, употребил слово с продуктивным корнем, которое те уже понимали.
– Значит, метод наш тупиковый! – ахнули американцы. – Спасибо вам за совет.
– Чего там, пользуйтесь, – сказал Талалаев и улетел с часами и горжеткой в Макеевку, по дороге сокрушаясь, не сказал ли лишку.
– Как там американцы? – опять спросили в семье.
Позвал он повзрослевшего сына, закрыл дверь, чтоб ни звука, налил по стакану и сказал:
– Не различаю.
– Совсем?
– Ну, разве что дураки там стеснительнее.
– И только?
– Да. Люди все одинаковые…
– Посмотрим, – сказал Александр Гаврилович с сомнением и пошел учиться в медицинский институт на кафедру патологической анатомии, где, овладев знаниями и навыками, легче распознать, чем различаются люди и в чем схожи. Открытию, которое он сделал, было далеко до Гаврилиного «не различаю». Но и оно кое-что значило: навскрывав изрядно, Александр Гаврилович обнаружил, что организмы одного пола были устроены… одинаково даже (sic!) у членов КПСС и беспартийных. Поделившись своими выводами со знакомыми терапевтами, пользовавшими еще живых членов, и услышав от них, что, и правда, разницы нет, «разве что беспартийные дураки стеснительные», Александр Гаврилович совсем было решил, что отец прав, однако научная этика требовала провести исследование до конца.
– А нет ли у них какого-нибудь специально партийного органа? – спрашивал Талалаев своего учителя профессора Синельникова, путешествовавшего с телом Ильича в Тюмень во время войны. – Не говорил ли ваш патрон профессор Воробьев, вскрывавший вождя, о каких-то особенностях, о неких анатомических приспособлениях, помогающих говорить одно, а думать другое?..
Профессору нравилась пытливость студента, он обещал завещать ему доставшийся от Воробьева дневник вскрытия Ленина, но лишь после своей смерти. А на прямой вопрос ответил двусмысленной латынью:
– De mortius aut bene, aut nihil[1].