Говорят, в Финляндии и Норвегии иные заводы работают на архангельском лесе. Даже фирма есть, которая вылавливает наши бревна из Белого моря.
На запани скапливается до миллиона кубометров леса. Во много рядов, чуть не до дна. Рыбе семге, понятно, не пройти через преграду, дно в топляках…
Открывать запань – дело денежное и смертельно опасное. Собираются сплавщики, выходит начальник и говорит: вот, мол, столько и столько даю за запань. А люди думают. Есть о чем. Каждый год гибнут. Упал – не выплывешь. Вот и празднуют, пока все живы, на полпути.
Мы вошли и тихо, чтобы не тревожить компанию, скромно сели на лавку у печи. За столом нас вроде и не заметили, однако беседа прервалась. Повисла тишина.
Мастер воспользовался моментом немедленно:
– Ну, б…ь, Васька и врет. Вот людям из Ленинграда сказал, что он у Гречки-маршала шофером был. Х…в враль!
Тишина изменила качество. Теперь компании требовалось осмыслить сказанное. Иван Гусев повернулся к мастеру и строго посмотрел на него пьяными глазами:
– Это само собой. А ты не матерись. Без тебя мату в избе до х…я.
– Верно, – согласился мастер и, вновь обращаясь к собранию и требуя поддержки, спросил: – Ну не х…в враль?
Общество было в замешательстве. Новая тема разговора ворвалась столь неожиданно, что сплавщики не успели выработать своего мнения по поводу Васькиного заявления.
Под потолком плавал табачный дым, за окном шумел дневной дождь.
Горница в доме Ивана Гусева похожа на другие комнаты в пинежских домах. У окна в углу – большой стол. Справа – печь. Слева – кровать. От печи к стене – красная не задернутая ситцевая занавеска. За ней – кухня и еще стол поменьше с двумя самоварами. С одной стороны жена Ивана Ольга разрезает пироги с брусникой, с другой стороны сидит отец братьев Гусевых Петр Иванович – старый охотник с крупным серым лицом и голубыми глазами, глядящими на мир остро и разумно. Он немного пьян и со всеми чокается. Ему кричат: «Молодец, дед!» Дед знает, что молодец, и выпивает понемногу.
– В свое время он мог выпить две бутылки и хоть бы что, – говорит Афанасий. – Зверя бил и птицу. Из курковки. Молодец, дед!
– Из курковки, – повторяет дед неожиданно высоким и чистым голосом. – Пороху было мало. Дробь сами лили. Теперь хорошее время. А в голодные годы как охотник-заготовитель получил лицензию на отстрел четырех лосей. Ушел в лес на неделю. Добыл лосей. Привез в Погост, сообщил в райцентр Пинегу: «Приезжайте, забирайте мясо, как-никак больше тонны». Они отвечают: «Нам за твоим мясом ехать недосуг. Голову не морочь». Подождал, снова сообщил. Не едут. Закипятил чан, стал мясо варить, тут уж в район просигналили помимо меня. Приехал инспектор. «Ну, – говорит, – раз мясо варишь, а не сдал, то тебя под суд!» – «Дак ведь я говорил два раза, а после оно сколько пролежало. Зима на исходе, холода нет, испортится». – «Не знаю, не знаю!» Мясо забрали, денег не дали да еще штрафом пригрозили…
– А ты, дед, медведя бил? – спросил Аркадий, высоколобый, с открытым лицом человек в ковбойке, единственный, кто нам улыбнулся. Если бы не знать, что он сплавщик, подумал бы, что учитель.
– Нет, боялся. Встречать – разов тридцать встречал, а вот стрелять боялся.
Иван поднес нам домашнее пиво и соленую отварную рыбу.
– Хорошо?
– Хорошо.
– Вы ведь из города. У вас, может, и «Жигулевское» есть. Так вам, может, наше не хочется пить? – спросил он с некоторой угрозой.
– Нет, очень вкусное, да еще из братины.
– Ну-ну.
За столом постепенно восстановился разговор.
– Вы из Ленинграда? – обратился ко мне Аркадий, при этом не употребив ни единого слова мата. – Я был в Ленинграде. Там есть мост с лошадьми.
– Аничков.
– Аничков. Еще я был в Военно-морском музее. Красиво…
– Х…ня все это! – проснулся Женя.
Он сидел, привалившись в углу под образами, в вискозной рубашке с короткими рукавами, из которых вдоль туловища висели рыжие и конопатые жилистые руки.
Время от времени он вставлял в разговор свою оценку происходящего и снова засыпал, улыбаясь и повесив на плечо узкий, обгоревший на солнце нос.
Витя был похож на Женю как брат, только поверх рубашки носил двубортный пиджак. От Вити исходил дух затаенной агрессивности, он присматривался к нам, явно испытывая желание зацепить пришельцев.
Хозяин Иван Гусев поставил на стол две поллитры. Налил нам. Мы, не ломаясь, стали выпивать со всеми.
Мастер, не в силах больше терпеть посторонние разговоры, воспользовался тишиной в процессе выпивания, чтобы вернуться к мучившему его вопросу:
– Вот ты, Витя, скажи: мог Васька быть шофером у маршала?
– Мог.
– Ну? – удивился мастер. – Как так? У маршала – Васька?.. Да у него полковник шофер.
– Есть такие маршала, – сурово сказал Витя, недобро поглядывая в нашу сторону, – что им только Ваську в шофера.
– Так у Гречки, е…т…м…, у Гречки! Главнокомандующего оккупационными войсками в Германии.
– Х…ня все это! – очнулся рыжий Женя.
– Ну?
– Гречко не был главнокомандующим оккупационными войсками, – сказал Витя, уперев тяжелый взор в Голованова.
– Был, был, – миролюбиво вмешался Аркадий.
– Гречко?
– Гречко!
– В Германии?
– Ну!