Валерий, с поминальным стаканом в одной руке и детским рожком, наполненным молоком, – в другой, говорил, что большой мир должен опираться на мир в каждом доме, мир в душе.
Вот разрушился в этой семье мир – и ушла маленькая частица из общего, большого. А для него, Валерия, конкретного человека, в ней была почти вся жизнь… Почти, потому что и он сам часть чьего-то мира: уцелевшей дочери Маро, Ушгули, Сванетии, Грузии, – и потому, хотя он и не стыдится желания присоединиться к семье, охватившего его в ту самую ночь, он больше не думает так.
P.S. Когда, наконец, вертолет прилетел за нами и мы стали прощаться, Валерий достал конверт с фотографиями. Из групповых карточек были вырезаны квадратики с изображением погибших детей.
– Можешь увеличить и прислать мне?
Вернувшись в Москву, я взялся разбирать старые негативы из давнего, счастливого путешествия в Сванетию. Тогда было солнце и лето.
На одном из снимков двое мальчишек и девочка стояли на фоне деревенской улицы Ушгули. Это были живые дети Валерия Челидзе.
Мы с ним не знакомы. Но он дружелюбен. Даже сочувствует мне:
– Куда ты летаешь, мечешься, маешься. Что тебе не сидится на одном месте? Обвешался аппаратурой и без конца щелкаешь, накапливаешь чужие лица, образы, изображения. Тебе кажется, что мир станет понятней и добрей, если ты их станешь ему предъявлять? Давай снимай. Я не увижу плод твоих усилий, а ты из десятка карточек найдешь, может быть, одну, на которой, как тебе покажется, ты снял то, что увидел, а не то, что я тебе показал.
– Изображение, верно, твое, но фото уже тебе не принадлежит, и на нем ты мне показываешь то, что я снял, а не наоборот. Ты мне симпатичен в своей свободной бедности. Ты не обозлился на мои дорогие аппараты и навязчивость. Ты терпелив и приветлив. Тебе не нужен мой труд. Возможно, тебе вообще труд не нужен, поскольку он ограничивает твое существование и лишает тебя возможности целый день стоять на базарной площади маленького мадагаскарского городка и наблюдать за усилиями других людей жить лучше, чем ты. Думаю, ты прав – у них не получится. Однако пожалуй на карточку, ну хоть в качестве иллюстрации жизни, если не примера для подражания.
Участники процесса жизни, не ждите результата! Любое достижение цели – это потеря ее. Пусть она ускользает, пусть множится, порождая беспокойство и одиночество. Лишь бы не уныние. Уныние – грех, а одиночество и беспокойство лишь стимул для преодоления. Приблизиться к этим барьерам можно, преодолеть – нет. И не нужно. Там, по другую сторону, ленивая толпа. Боритесь с одиночеством, и, может быть, вам повезет: вы достигнете уединения.
Великий грузинский поэт Галактион Табидзе был маэстро жизни в одиночку. Это искусство чрезвычайно сложное: одному невмоготу, а вместе не случается. Он жил на грани и однажды эту грань перешел через подоконник. Он остался одиноким, но перестал быть единственным. Своим шагом и кратким полетом он влился в статистический коллектив, о котором социологи (или кто там?) пишут: в среднем в мире ежедневно выпрыгивают из окна…
Тяжело, видимо, одному.
В его квартире на Плеханова в Тбилиси часто портилась проводка. Он писал свои стихи при свече и ждал монтеров. Приходили с белыми фарфоровыми роликами и черной изолентой грузинские мужики, ремонтировали провода, садились за стол после завершения трудов и, скромно (по достатку и организации быта поэта) выпивая и закусывая, беседовали с Галактионом. Потом уходили. Спустя неточное время свет снова перегорал, и они опять приходили, чинили и беседовали за столом. Потом история повторялась… Тактичные монтеры не сетовали на частые вызовы. Они поняли со второго раза их причину. Профессионалы быстро установили, что поэт, почитаемый в народе гением, сам обрывал витые провода, чтобы кто-нибудь живой пришел к нему и поговорил…
110-летний юбилей Табидзе проходил в той самой квартире, где он творил и хитрил с электриками, и собрал много достойных людей – человек восемнадцать. Они читали стихи и вспоминали его жизнь. Мужчины, женщины и дети были бы хорошей необременительной компанией для поэта. Но его нет. А они живы и тоже порой нуждаются в общении.
День рождения Галактиона Табидзе был в субботу, а в воскресенье там же, в Тбилиси, случился еще один юбилей. Его начали отмечать днем. На большом сером доме, у парадной двери с выбитыми стеклами, открыли мемориальную доску замечательному одиночке коллективной игры в футбол Давиду Кипиани. В этот день ему исполнилось бы пятьдесят лет. Если бы не автокатастрофа, свое физическое существование он продолжал бы долго – спорт не сильно навредил его здоровью. А свою жизнь в футболе он прервал сам.