Все это, да к тому еще столько же противоречивое и разное, не нарисует портрет профессора Игоря Евгеньевича Михальцева – крестного отца «шеститысячного» аппарата «Мир», в который я сейчас полезу, чтобы участвовать в коротком испытательном погружении.
Честно говоря, можно было обойтись без дополнительного погружения для замеров крена, но Михальцев, Толя Сагалевич и финны пожалели меня, видя, как я расстроился, оставшись за бортом погружений, и приняли решение пустить меня под воду.
Гидронавтов Института океанологии имени Ширшова я знаю давно. В 1975 году мы познакомились в Голубой бухте в Геленджике. Тогда испытывался «Аргус» с глубиной погружения до 600 метров, построенный по проекту Николая Гребцова в конструкторском бюро института у Виктора Бровко, который в нашем рейсе с борта научно-исследовательского судна «Академик Мстислав Келдыш» руководит погружениями. Тогда Виктор взял меня буквально в первое «ныряние» аппарата. Я написал об этом статью, почти ничего не напутав, и мы подружились с ним, с Сашей Подражанским, великолепным пилотом, теперь заместителем руководителя лаборатории научной эксплуатации обитаемой техники, и с самим нынешним руководителем доктором наук Анатолием Сагалевичем. Толя тогда только приехал из Канады, где наблюдал за строительством двухтысячных аппаратов «Пайсис», как теперь следил за изготовлением «Миров». Кстати, те и другие делались по техническому заданию АН СССР и были детищем Михальцева.
Первые погружения «Пайсисы» совершали на Байкале. Тогда Сагалевич, Подражанский и Николай Розенков дошли до дна без особых приключений, а мне удалось сфотографировать под водой из одного аппарата другой и опять ничего не наврать в статье.
Тут в информацию об аппаратах я затесал сообщение о своей причастности к прошлым погружениям, чтобы вы не волновались за меня.
– Ну, ты идешь?
– Иду, иду!
По алюминиевой лесенке я взбираюсь на спину маленького подводного дирижабля. Ангар открыт, солнце лупит, жара, хотя зима в северном тропике – время щадящее. Команда парохода, «научники», собралась на палубе посмотреть на наше погружение.
Я лезу в узкий лаз, мои спутники подают аппаратуру и втискиваются сами.
Пекка Лааксо задраивает крышку люка, и моментально стекла очков и объективов покрываются крупными каплями конденсата, а сауна на пароходе вспоминается как место прохладное, хотя температура внутри двухметрового стального шара 33 градуса, а влажность 96 процентов.
Мое место в шарике-жилище диаметром два метра с небольшим – справа по борту на куцем диванчике. Если б не фото- и телеаппаратура, можно было бы и повернуться к иллюминатору, которых у нас три. У меня и у лежащего на левом борту Васильева «окошки» поменьше, у молчаливого Пекки – побольше. Он сидит на откидном стульчике, но в ответственные моменты становится на колени. Пока аппарат на борту судна, он проверяет множество приборов и переговаривается с «Келдышем».
Потом он умолкает, и в толстостенной сфере становится тихо, как в сурдокамере.
Я знаю, что сейчас спуско-подъемное устройство поднимет восемнадцатитонный аппарат и аккуратно перенесет через борт, опустит на воду.
В иллюминаторе солнечный свет. Движения мы не чувствуем, но вот борт поплыл вправо, я увидел вспомогательный катер с его бессменным и умелым командиром Львом Симагиным, веселым матросом Жорой Стрельчиком и мотористом Геной Хлевновым и понял, что мы двинулись пока на толстом тросе. Затем катер исчез, аппарат качнулся, и цвет иллюминатора изменился на голубой. Мы в океане. Теперь Андрей Андреев с помогающими ему двумя красавцами – финскими водолазами Каем и Сиппо отделит нас от пуповины, связывающей с кораблем, катер отбуксирует прочь от борта, и мы свободны.
– Снимай, снимай, – говорит Пекка.
В иллюминаторе водолазы фотографируют нас перед погружением. Увы, пока я возился с мутными от влаги объективами, водолазы ушли наверх, а вода из бирюзовой стала густо-синей… Мы медленно набирали глубину.
«Что ты испытывал во время погружения?» – спрашивали меня приятели в Москве и разочаровывались, когда слышали в ответ, что я испытывал полное спокойствие, что меня как испытателя спокойствия не заботили системы жизнеобеспечения или механизмы погружения и всплытия, а лишь свои репортерские дела – запотевшие камеры, блокнот, на котором расплывались буквы от капавших с подбородка капель, магнитофон, который я не мог найти, потому что лежал на нем…
Я знал, что двумя днями раньше в уникальном погружении на 6170 метров «Мир» был проверен на прочность. Этой проверке я доверял полностью. То, что было в том спуске поступком, теперь просто работа.
В протоколе нашего погружения против моей графы значилось: «пассажир». Я просил превратить меня в «наблюдателя» и тут же пожалел, потому что в качестве пассажира-испытателя и был смысл моего пребывания на борту «Мира».