В рабочих погружениях на мое место лягут другие пассажиры – морфологи, геологи, акустики, разные умные специалисты, ради которых и построен аппарат, и они должны думать о своем, освободив драгоценные мозги от мыслей о надежности невероятного средства передвижения.
Лягут и большие чины (ну самые большие), чтобы проявить для телевидения и газет такую же, как я, «отвагу», проведя в аппарате несколько часов и получив за это, что вы думаете, ордена.
Так что если где нужен пассажир-испытатель – я готов.
Честно говоря, не мне первому пришла в голову эта мысль. Много лет назад научный обозреватель «Комсомольской правды» писатель Ярослав Голованов предложил свои услуги – в качестве пассажира космического корабля – Сергею Павловичу Королеву. Идея тому понравилась. Осуществление ее сняло бы ореол запланированного и обязательного героизма с каждого, даже будничного, даже не очень удачного полета и свидетельствовало бы о вступлении космических исследований в более спокойную, деловую, без лишней экзальтации фазу. Смерть Королева помешала осуществить задуманное.
Пионерные полеты – подвиг. Преодоление непредвиденного – подвиг. Но за то, что ты просто пролежал в правом или левом кресле (были и такие случаи) и вернулся, награждать той же наградой, что взлетевшего первым Гагарина, вышедшего первым в открытый космос Леонова или совершившего беспримерную работу Джанибекова, кажется, все же неточно…
Что до опасности и преодолений ее, то первое погружение на шеститысячном аппарате Михальцева Лаакса и Сагалевича не уступало тем делам, о которых сообщает ТАСС и пишут газеты на первых полосах. Оно и по значению своему им не уступает: с «Мирами» 98 процентов океанского дна достижимо для наших ученых и их гостей, а тройка гидронавтов, испытывавших аппарат, вошла в первую десятку самых глубоководных людей мира.
А между тем событие это, отмеченное, извините, за рубежом как выдающееся (кроме наших двух «Миров», лишь США и Франция имеют по одному аппарату, способному достичь глубины в шесть километров), прошло у нас почти незамеченным. И внимательное телевидение уделило «Мирам» лишь пять минут далеко за полночь.
В этом есть какая-то загадка.
Летом 1969 года знакомый нам Ярослав Голованов подошел к телевизору и сказал что-то вроде:
– А ну-ка посмотрим, что нам показывают в тот момент, когда весь мир смотрит прямую передачу о высадке земного человека на Луне.
Показывали что угодно – и кукол, и футбол… Голованов был, в общем, удовлетворен:
– С другой стороны, и мы ведь не в прогаре. Ну кто на Земле, кроме нас, мог сегодня насладиться передачей об организации шефской помощи районам Подмосковья?
А я вот все эти годы мучился вопросом, отчего все-таки нам не транслировали передачу с естественного спутника, пока однажды не заподозрил догадку: а не потому ли, что там ходит американец? Не без сомнений, однако, предположив, что если б по Луне гуляли наши и это событие показывали всему миру, то, может, и мы бы его наблюдали, я поспешил к Ярославу Кирилловичу поделиться своим открытием.
– Сметлив… порадовал бойкостью ума, – похвалил мудрый Голованов. – Но, старик, не торопись со скоропалительными выводами. В жизни все не так просто…
Насколько он был прав, я убедился 13 декабря, в день первого погружения гидронавтов на максимальную глубину.
Ради этого события и работала чуть не полгода экспедиция, в этом дне сконцентрировались все надежды, и, по существу, 13-го решалось, быть ли нам в клубе «6000» и будут ли опровергнуты бесконечные письма в высочайшие сферы о том, что идея аппарата порочна и стальная сфера будет раздавлена сумасшедшим давлением в 600 атмосфер.
Словом, это погружение, по крайней мере для маленького человечества нашего парохода, было событием, вполне соизмеримым с высадкой на Луну для человечества большого…
Телевизоров у нас не было. Поэтому начальник экспедиции пошел к капитану Виктору Николаевичу Казьмину, чтобы тот по громкой радиосвязи объявил о том, что «Мир» сел на дно на глубине 6170 и это является, по-видимому, мировым достижением для подводных обитаемых аппаратов. Капитан с оценкой согласился, но пообещал объявить своим подданным об успехе после всплытия аппарата. «Всплытие покажет», – как говорит гидронавт Александр Подражанский. Ладно. И вот проходит 12 томительных часов первого глубоководного погружения. Три гидронавта – наши Михальцев и Сагалевич и финн Лааксо – поднимаются в своем аппарате на поверхность, чтобы завтра на втором «Мире» вновь уйти на ту же сумасшедшую глубину.
Оркестр, цветы, отклики в газетах – это все будет потом, когда на подобную глубину опустятся японцы или кто там на очереди. А тут – наши.
Упомянутый в эпиграфе Хлевнов смотрит на ночной океан и произносит:
– Ох, никому это, кроме них и нескольких научников, не нужно.
– Ты не понимаешь значения, – не без пылкости говорю я.
– Я-то понимаю…