Время протягивает нам прошлые изображения, наши лица, наши мысли, да и прошлые взгляды тоже. Как хороши бывали позы, как ясен просветленный взор. И окружение казалось уместным в тот момент… И вот из далека времени мы смотрим на себя – неотразимых и неузнаваемых…
А хочется иногда, чтобы нас узнали.
– Гоги, дорогой! – воскликнут друзья грузинского артиста Георгия Харабадзе и через много лет. – Это же ты! Нет?
Ах, Георгий Езекиевич Харабадзе, любимый друг, кающийся грешник, страстный и нетерпеливый, красавец и умница, учтивый и дикий, любимый Грузией и любящий друзей так неистово и ревниво, с такой душевной щедростью, что не поверишь, будто эта страсть может продолжаться долго. А вот поди же. Мы дружим уже сорок лет. И все эти годы я видел Грузию его глазами и люблю ее его любовью.
Это он познакомил меня с лучшим человеком – художником Мишенькой Чавчавадзе, поторопившимся покинуть нас до срока, архитектором Леваном Бокерия, режиссерами Отаром Иоселиани и Николаем Дроздовым, ставшими мне родными, научил слушать грузинское пение, понимать язык и кровно связал со своей (и моей теперь) страной, вызвав из Москвы в канун трагических событий 9 апреля 1989 года.
Его дом – мой. Мой дом – его. Приезжая, он властвует в нем, лежа на диване, собирая тех, кого мы любим и на кого без Харабадзе не хватает времени.
написал ему друг, воздухоплаватель Винсент Шеремет.
Гоги – актер очень грузинский, с диапазоном от разбойника до короля Лира. Да он и сам проживает жизнь в этом диапазоне.
Фотографию красивого и умного человека в роскошном бархатном костюме, но босиком я сделал давно в Питере, в гостинице «Астория», куда мы не по чину попали благодаря обаянию Харабадзе. В газете, где я тогда работал, удалось уговорить редактора напечатать «босой» портрет народного артиста. Когда, подготовив материал, я уходил с дежурства, старый ретушер Иван Васильевич Захаров, человек любопытствующий и творческий, поинтересовался, носят ли грузины замшевую обувь.
– Что есть, то и носят, – сказал я, уходя.
Утром в «Комсомолке» я увидел Гоги Харабадзе, «обутого» ретушером в огромные ботинки. Замшевые, как полагал Иван Васильевич.
У Римаса и Альгины Маркаускас старый, хорошо отремонтированный дом на окраине Друскининкая. Простите, там окраин нет – лес в городе. Значит, на окраине леса. Они – некрупные бизнесмены: маленькая гостиница, что-то в сельском хозяйстве.
У обоих хорошие, доброжелательные лица, и они все время работают. Римасу – пятьдесят три года, Альгина моложе. У каждого из них есть по одному уже взрослому ребенку от прежних жизней и один общий, тоже Римас. Ему лет четырнадцать, он хорошо учится и смотрит вечерами в телескоп. Собственно, все дети у них общие, но Римас – это плод их любви. В доме все основательно и толково, участок ладный, с ле́дником и цветами на затейливых, ухоженных клумбах, украшенных еще и камнями. Очень старые яблони и груши. Они давно отработали свое, но стали родными, и хозяева ухаживают за ними, как за состарившимися близкими. Убранные сухие ветки делают деревья похожими на литовскую деревянную скульптуру. На одной яблоне словно навершие – скворечник. В аккуратном огороде один огурец (остальные сняли) и помидоры в открытом грунте…
Под деревом стол на железных ножках и скамейки подле него. Их железные ножки уходят в землю, когда опираешься на спинку.
Римаса пока нет. Скоро приедет. Он в бане. По субботам он с друзьями играет в волейбол и парится у своего друга Арунаса Вашкявичуса на берегу красивейшего озера, где водятся карпы весом
– Римас!
– Во всяком случае, десять здоровых мужиков за два дня одного карпа не съели.
Убеждает.
Вокруг западной части этого озера Арунасом пострижена трава, а в воде «острова» с высаженными лиловыми нимфеями. В сосновом лесу два бревенчатых домика – один из них баня. Вода чистейшая. Я купался с настоятелем местного православного храма – отцом Владимиром. Заплыли далеко, и он меня спросил:
– Хотите пить?
– Хочу.
– Ну, пейте!
На берегу узкой округлой заводи вокруг живописного болота дом Арунаса, сложенный из красного кирпича, который он добыл из разрушенной старой трубы какой-то котельной. Фасад – стеклянная витрина круглый год смотрит на озеро. Технический сарай в стороне оклеен несмываемыми дождями фотообоями. С изображением леса, чтоб не выглядел бельмом.
Ни бумажки на земле, ни сгоревшей спички. Окурков не найдешь тем более, потому что в банном «клубе» никто не курит. И не пьют. Разве что пива немного, потому что приезжают на машинах. А дома-то – пожалуйста!