Сон в пятом лагере – не отдых, это говорили все. Ночевка выматывает на этой высоте почти так же, как работа, но отсутствие сна вынимает из запасников организма последние силы. В палатке они нашли на три четверти опустошенный кислородный баллон. И одному бы этого кислорода было мало для ночлега, но они вдвоем присоединили шланги и заснули моментально. Подача кислорода была минимальной, а может быть, и вовсе символической. Возможно, мизерная доза ничего не добавляла легким и сердцу, но она защищала психику. Сознание отметило: кислород есть, можно довериться ночи. Будильник им не понадобился, чтобы не проспать утра. Оранжевое тело баллона лежало между ними бездыханным. Кислород кончился, сознание включилось. Опасность! Они проснулись в три часа утра. В палатке, кроме них, никого не было.
Двадцать часов назад вышли к вершине Мысловский с Балыбердиным. Девять часов назад покинули палатку Бершов и Туркевич. Рации у Иванова и Ефимова не было, и что происходит вне палатки, они не знали… Они поели кашу с икрой – соли не было (оказалось вкусно) – и начали готовиться к выходу. Было около 6 утра, когда Иванов с Ефимовым услышали голоса. Первым в палатку ввалился Бершов.
– Живы?
– Живы!
– Были?
– Были!
Следом появился Мысловский, за ним Туркевич и Балыбердин.
Потом, через несколько дней, Владимир Балыбердин в своем дневнике напишет так об этом моменте:
«Не знаю, сколько еще времени я мог бы проработать. Когда у меня кончился кислород (речь идет о кислороде, который принесли Бершов с Туркевичем. –
За шесть с половиной часов Володя и Эдик отошли от вершины на сто метров и здесь услышали голоса поднимающейся двойки. Балыбердин оставил рюкзак с камерой под вершиной. Там же лежали его «кошки» (стальные шипы на ботинки), «кошки» Мысловского упали с рюкзаком в пропасть.
– Как вы? – спросил Туркевич.
– Нормально, – ответил Мысловский.
– Очень тяжело, холодно… – сказал Балыбердин.
Питья было мало – всего пол-литра теплого компота, из еды – «карманное» питание: чернослив, инжир, но зато был кислород.
– Сможете пока спускаться сами? – спросил Бершов.
И Балыбердин понял, что́ стоит за этим вопросом.
Вышла луна. Она заливала светом дикое нагромождение Гималаев, мертвые, промерзшие камни высочайшей из гор и четырех людей под ее вершиной, двое из которых должны были сказать, что могут сами идти вниз, чтобы двое других пошли вверх.
– Давайте! – сказал Балыбердин.
– Евгений Игоревич! – связался с Таммом Туркевич. – Мы принесли кислород и накормили их, до вершины полтора-два часа ходу…
– Нет! – категорически запретил Тамм.
– Почему нет? – закричал Бершов, выхватив рацию у Туркевича. В этот момент от холода село питание.
Но у Балыбердина рация работала, и теперь он категорическим тоном спросил у Тамма:
– Говорите «да» или «нет» коротко. У нас садится питание.
– Сколько у вас кислорода? – спросил Тамм, уловив решительность собеседников.
– По триста пятьдесят атмосфер на каждого, – ответил Бершов.
– Хорошо!
Ночью они поднялись на вершину за час. Красота была страшной в этом холодном свете. Временами их накрывали снежные облака с Тибета. Глаза их так привыкли к темноте, что света луны показалось достаточно, чтобы сфотографироваться. Потом они сняли маски, чтобы подышать воздухом вершины, и заторопились к ребятам. Похолодало, выпавший снег изменил все вокруг и сделал косые, как дождь, скалы скользкими и почти непроходимыми без «кошек». А «кошек», как мы помним, у первой двойки не было.
Когда Бершов с Туркевичем увидели их в лунном свете внизу под собой, Балыбердин сидел на камне, а Мысловский медленно двигался, как показалось Бершову, к пропасти…
– Стой на месте и жди нас, – крикнул он, и Мысловский остановился.
В полночь они продолжили спуск вчетвером. В трудных участках на скалах Туркевич с Бершовым натягивали веревку, и ребята спускались «по перилам». Шли медленно, и вдруг Мысловский, найдя удобный камень, сел и сказал: «Всё! Здесь хорошо. Я больше никуда не пойду». Бершов глянул на манометр – ноль! Запасного кислорода не было. Бершов снял с себя баллон и надел его Мысловскому. Сняв с себя «кошки», ночная двойка обула Балыбердина и Мысловского и вновь двинулась в путь. Часов в пять луна спряталась, и остаток пути они прошли в кромешной тьме. Лишь идущий впереди Туркевич светил фонариком под ноги, отыскивая собственные следы. Потом вдруг словно зажглись миллионы упрятанных в горах прожекторов. Наступил рассвет.
Пятого мая в пять часов утра четверка подошла к палатке.
Двадцать три часа путешествовали Балыбердин и Мысловский по Эвересту – восемь часов к вершине и пятнадцать часов к лагерю № 5…
Они были совершенно обессилены, а у Мысловского к тому же сильно обморожены руки. На почерневших пальцах вздулись волдыри. Но главное – живы. Живы… Теперь важно было сохранить здоровье.