В конце апреля команда Мысловского отдыхала после третьего выхода перед четвертым штурмовым в монастыре Тхъянгбоче. Все четверо – Мысловский, Балыбердин, Шопин и Черный – стояли в очереди на вершину первыми… Между тем руководство считало, что необходим еще один поход наверх для обеспечения кислородом высотных лагерей. Тамм вызвал двоих из этой четверки – Шопина и Черного – в базовый лагерь и предложил им вместе с Хутой Хергиани отправиться в четвертый выход, но не на вершину… Теперь, вернувшись с заброски, Шопин и Черный должны были встать в хвост очереди. Они мужественно приняли судьбу и выполнили работу, утешая себя, что еще есть шанс. Потом, после всех…
Из всех команд лишь четверка Иванова поднялась целиком на Эверест. Иванов опытен, мягок в общении и несговорчив до упрямства в деловых вопросах. Это качество помогло ему сохранить четверку. Капитан другой команды – Эдуард Мысловский – поднялся на Эверест в связке с Балыбердиным, но другая его двойка – Владимир Шопин и Николай Черный – вершины так и не увидела.
– Эдик очень покладист, – говорил мне Овчинников.
Этой покладистостью воспользовался тренерский совет в трудную минуту, вырвав из команды Шопина и Черного. Тем временем экспедиция, до того момента катившаяся, не без проблем, но в основном как задумывалось, затормозилась… Все основные четверки отработали по плану, а последний – пятый лагерь – все еще не был установлен, и никто толком не знал, где, сколько понадобится провизии и кислорода.
Настал момент важного решения: кому ставить пятый, последний перед вершиной лагерь. Четверка Хомутова работала на маршруте. Четверка Ильинского вернулась с высоты на день позже четверки Иванова, а от первой четверки остались двое: Мысловский и Балыбердин. Тренерский совет предложил Иванову вывести свою команду на прохождение маршрута до пятого лагеря с возможным выходом на вершину. Первыми! Соблазн велик, но слишком мало отдыха, силы не восстановлены. А если, установив лагерь, альпинисты израсходуют кислород, силы и не смогут выйти на вершину в этот четвертый выход? И Иванов отказывается.
Выход двойки – Мысловский и Балыбердин – был не очень желателен. Во-первых, им вдвоем предстояло бы сделать работу четверых и, во-вторых, существовал «вопрос Мысловского». Опыт его бесспорен, он один из самых именитых наших альпинистов, но он и старше всех – 44 года и пик формы пройден (Месснер, взошедший к тому дню на семь восьмитысячников из четырнадцати, считал, что 40 лет – предельно допустимый возраст). Институт медико-биологических проблем после испытаний дал Мысловскому предельную высоту до семи тысяч метров. Правда, Мысловский в предварительных выходах уже опроверг эти рекомендации, но никто не знал, ценой каких усилий. Разрешая ему выход, Тамм брал всю ответственность за судьбу Мысловского, за судьбу всей экспедиции и за репутацию отечественного альпинизма на себя. Была ли необходимость рисковать столь многим? Не знаю…
Вероятно, было что-то большее, что не позволяет мне упрекнуть Тамма и Овчинникова в их решении: может быть, старая альпинистская дружба или уверенность, что Мысловский с его волей дойдет даже за пределами своих возможностей. А может быть, это была реализация мечты об Эвересте восходителей прежних времен, и Мысловский представлял в Гималаях поколение альпинистов Тамма и Овчинникова. Они «шли» его ногами, «цеплялись» за скалы Эвереста его руками… Кроме того, в паре с ним шел Балыбердин, самый готовый физически и самый самостоятельный в команде альпинист, привыкший все делать сам, невероятно работоспособный и упорный. С собой Эдик справится, а Володя и подавно, думали тренеры. Иначе я не могу объяснить, почему образовалась эта двойка-связка людей, не похожих по темпераменту, по психологии, но обладающих одним необходимым качеством для общего дела – терпимостью. Поэтому, когда Мысловский с Балыбердиным решили идти устанавливать пятый лагерь на высоте 8500, Тамм, несмотря на предостережение профессионалов с разных сторон, дал «добро».
Овчинников предложил продолжить путь до вершины.