Жена поднимает руку. Не здесь. Не сейчас. Не в присутствии слуг. Шахин указывает на колоннаду сторожевой башни, делает шаг в сторону, его жена проходит мимо, приподняв сари, поднимается по крутым ступенькам. Капли дождя ритмично стучат по земле, весь юго-восточный горизонт расцвечен вспышками молний.
Дождевая вода стекает ручьями с краев куполообразной крыши восьмиугольной сторожевой башни Моголов.
– Прежде всего, – говорит Шахин Бадур Хан, – я должен сказать тебе, как сильно, как глубоко сожалею по поводу происшедшего.
У слов вкус пыли и праха, праха его предков, который сейчас заливают струи дождя. Слова набухают во рту у Шахина.
– Я… не… У нас было соглашение, я его нарушил, и все каким-то образом вышло наружу. Остальное принадлежит истории. Я совершил чудовищную глупость и был сурово за нее наказан.
Он не знает, когда у нее появились первые подозрения, но ему после рождения Дары стало понятно, что Билкис не способна удовлетворить все его желания. Их женитьба была последним браком в стиле Моголов – союзом династий, влияния и рационального расчета. Обо всем этом они говорили открыто только однажды, после того, как Джехан уехал в университет. Их хавели внезапно опустел, наполнившись эхом и слишком большим количеством слуг. Беседа была натянутой, сухой и неприятной. Объяснения строились на аллюзиях и элизиях, чтобы не поняла все слышащая прислуга. Хан попытался донести до Билкис главное: он никогда позволит
Ливень настолько силен, что Шахина Бадур Хана почти не слышно.
– У меня еще остались некоторые льготы: мне удалось подготовить отъезд из Бхарата. Есть билеты на прямой рейс до Катманду. Въехать в Непал не представляет большого труда. А оттуда мы уже сможем отправиться в любую точку Земли. Я лично считаю, что лучшим выбором будет Северная Европа, возможно, Финляндия или Норвегия. Это большие, не слишком густо населенные страны, где мы сможем жить, не обращая на себя внимания. У меня довольно значительная сумма во вкладах в зарубежных банках, ее будет достаточно, чтобы приобрести недвижимость и вести достойную жизнь, хоть, возможно, и не столь роскошную, как здесь, в Бхарате. Цены, конечно, растут, и у нас, возможно, возникнут сложности с адаптацией к климату, но я все-таки полагаю, что Скандинавия – наилучший вариант.
Глаза Билкис закрыты. Она поднимает руку.
– Пожалуйста, прекрати.
– Если тебя не устраивает Скандинавия, пусть будет Новая Зеландия, тоже очень хорошая и далекая страна.
– Ни Скандинавия, ни Новая Зеландия. Шахин, я с тобой не поеду. С меня довольно. Не только ты должен извиняться. Я… Шахин, я нарушила соглашение. Я рассказала им. Ты полагаешь, только у тебя есть тайная жизнь – отнюдь! Не только у тебя! Это так на тебя похоже, Шахин, – так чваниться тем, что лишь ты один способен жить ложью и секретами. На протяжении последних пяти лет я работала на Н. К. Дживанджи. На Шиваджи, Шахин. Я, бегам Билкис Бадур Хан, предала тебя хиндутве.
Шахин Бадур Хан чувствует, как шум дождя, раскаты грома, голос его жены сливаются в какой-то хаотический нечленораздельный гул. Теперь он понимает, как можно умереть от шока.
– Что это? – слышит он собственный голос. – Бессмыслица, бессмыслица… Ты говоришь бессмыслицу, женщина.
– Пожалуй, это должно показаться тебе бессмыслицей, Шахин: жена сдает мужа его самым страшным врагам. Но я именно так и поступила. Я предала тебя индуистам. Да, твоя собственная жена. Та, от которой ты отворачивался в каждую ночь, что мы провели вместе. Пять совокуплений, пять трахов. Я сосчитала – пять трахов, женщины такое запоминают. И два из них завершились рождением наших прекрасных сыновей. Пять поебок. Прошу прощения – моя вульгарность шокирует тебя? Бегам из общества не должна так говорить? О, тебе следовало бы послушать, о чем говорят достойные бегам наедине, Шахин. Женские разговоры. Твои уши сгорели бы от стыда. Мы совершенно бесстыдные создания в наших покоях и сообществах. Они знают, все женщины знают. Пять поебок, Хан. Я рассказала им это, но не об
