Я не говорила им потому, что все еще думала – ты великий человек, восходящая звезда на темном небе, что у тебя впереди высокие посты и большие достижения, даже несмотря на то, что ты лежишь в отдельной постели и мечтаешь о существах, которых я не могу воспринимать как людей. Жена способна многое утопить на дне сознания, если думает, что ее супруг – мужчина, идущий к высотам, к величию, как многие из твоих предков, похороненных здесь, Шахин. Женщина, у которой был выбор мужчин. И они любили бы ее и душой, и телом, и могли бы подняться до не менее высокого положения. Женщина с неплохим образованием и потенциалом, которая была загнана в золотую клетку пурды, так как на каждую женщину-адвоката приходится пять мужиков. Ты понимаешь, о чем я говорю, Шахин? У такой женщины есть ожидания. И если звезда восходила, а потом она вдруг остановилась в своем движении, застыла, а другие звезды поднялись выше и затмили ее своим светом… Что должна сделать такая женщина, Шахин? Что должна сделать такая жена и бегам?
Шахин Бадур Хан закрывает лицо руками от стыда, но не может остановить поток слов, который проникает в его мозг сквозь ливень, сквозь грозу, сквозь его пальцы. Он считал себя хорошим и верным советником своего лидера, правительства и страны, но он прекрасно помнит, как во время возвращения на самолете из Кунда Кхадара отреагировал на предложение Саджиды Раны занять место в ее кабинете. Страхом быть обнаруженным, страхом, что правда изольется из него, словно кровь из перерезанного горла. Теперь Шахин видит, сколько раз на протяжении карьеры мог бы сделать этот шаг, подняться выше, но не делал его, парализованный предчувствием неизбежного падения.
– Дживанджи? – произносит он слабым голосом. Кульминация безумия в этой древней сторожевой башне Моголов в момент кульминации грозы. Его жена – агент Н. К. Дживанджи. Она смеется. Он никогда в жизни не слышал более страшного звука.
– Да, Дживанджи. Теми вечерами, когда у меня собирался «кружок юристов», когда ты был в Сабхе, как ты думаешь, чем мы занимались? Беседовали о ценах на недвижимость, о детях-браминах и крикетных матчах? О политике, Шахин. Лучшие женщины-адвокаты в Варанаси – как, по-твоему, иначе нам развлекаться? Мы стали теневым кабинетом. Мы запускали симуляции на своих палмах. Могу заверить тебя, Шахин, в моем джхарока было больше политических талантов, чем во всем правительстве Саджиды Раны. О, Саджида Рана, великая мать, сделавшая невозможным для любой другой женщины сравниться с ней!.. Должна тебе сказать, Шахин, что в нашем Бхарате не было войны за воду. В нашем Бхарате не было трехлетней засухи, не было враждебности в
отношениях с США. В нашем Бхарате мы разработали план создания совместного Управления распределением водных ресурсов долины Ганга вместе с Авадхом и Бенгалом. Мы управляли твоей страной гораздо лучше, чем ты, и знаешь почему? Мы хотели проверить, получится ли у нас. Получится ли сделать лучше. И мы сделали.
Все в столице говорили об этом, но ты ведь таких разговоров не слушаешь, не так ли? Бабья болтовня. Болтовня без последствий. А Н. К. Дживанджи слушал, и слушал очень внимательно. Шиваджи слушали, и это – второе, чего я не могу простить. Индуист-политик признал талант – независимо от пола, независимо от религии, – который не заметил собственный супруг. И мы стали политической группой шиваджисток, маленькой группкой, собиравшейся на чашку чая в саду. Теперь наша игра стоила свеч. Иногда я даже тешила себя надеждой, что, приходя домой, ты не будешь рассказывать мне о том, какие вопросы вы обсуждали в Сабхе, и я сама, собственным умом дойду, расшифрую все ваши планы и замыслы, а затем переиграю вас. И всякий раз, когда ты, возвращаясь, осыпал проклятиями Дживанджи, так как он всегда на шаг опережал вас, за этим стояла я.
Она прикасается к груди, не обращая уже никакого внимания на мужа, не замечая дождя, обрушившегося на Рамгхар, думая только о великой игре, ставшей правилом ее жизни.
– Дживанджи, – шепчет Шахин Бадур Хан. – Ты продала меня Дживанджи.
И дамба, которая так долго сдерживала его истинные чувства, такая высокая и широкая, рушится. Шахин Бадур Хан чувствует, что все эти годы, вся ложь и притворство – только стон, только вопль, подобный пустоте, предшествовавшей творению.
И этот стон рвется из него наружу. Он не может остановить его, не может удержать. Пустота мертвой хваткой сжала внутренности. Шахин падает на колени. Ползет на коленях к жене. Все рухнуло. Он позволил себе надежду, и за подобную гордыню все у него было отнято. Теперь уже нет надежды. Звериный вой переходит в визг, в разрывающие грудь рыдания. Билкис в ужасе отступает от мужа. Подобное не входило в ее игровые стратегии и планы. Шахин Бадур Хан ползет на четвереньках, как пес, подвывая от боли.
– Прекрати, прекрати, – умоляет Билкис. – Пожалуйста, нет. Пожалуйста, где твое достоинство.
Шахин Бадур Хан поднимает на нее глаза. Она в ужасе закрывает рот рукой. Лицо мужа сделалось неузнаваемым. Ее игра погубила их обоих.
