Она видела, как он открыл шкатулку ключом, висевшим у него на шее, и с изумлением смотрела, как он отложил в сторону древние гобелены Сайрака из главного зала Дома Иксфир, последние флаконы снотворного блане́ и священные ласточкины кости, с помощью которых можно было починить летные костюмы. Он поцеловал урну с прахом своей прабабушки Дейянки, святой. Затем он достал сверток из вощеной ваты, в котором находились таблетки противоядия, и сломал печать. Майетт затаила дыхание, когда он извлек две большие белые таблетки, зажал их в руке и заново запечатал упаковку. Он вернул все, кроме этих двух таблеток, в сейф, запер его — и после минутного колебания снял ключ с шеи и надежно засунул его под сейф.
Этот последний поступок ее озадачил. Лучше, чем кто-либо (она надеялась, что лучше, чем кто-либо) Майетт знала, как он отказался расставаться с этим ключом. Ночь за плотской ночью он висел между ними, прижимаясь к ее груди, ударяясь о ее подбородок в такт его тихим звукам экстаза. Только у него, Талага и Лудунте, назначенного кланом казначея, были ключи от сейфа. Почему, во имя Ям, Таликтрум его снял и оставил?
Она ударилась о потолок. Носом, коленями. Воздух, который остался, был спертым.
Одурманенная ревностью, она вообразила, что он собирается встретиться с другой возлюбленной. Она считала себя важной персоной: лорд Таликтрум приложит все усилия, чтобы обмануть ее, пощадить ее чувства, когда он жаждет чужих прикосновений. Но все равно она не могла перестать следовать за ним.
Она проследила за ним до самой комнаты с инструментами. Он слышал ее только один раз и не потрудился разобраться, думая, что услышал мышь или жука. Быть так близко к нему, наедине, в последний раз, и быть принятой за паразита.
Затем Фиффенгурт, топая, ввалился в комнату, и ужасные слова вырвались наружу.
Она больше не могла плавать. Вода поднялась еще, прижимая ее губы к поверхности, забирая последний дюйм воздуха. Был ли это корабельный колокол, было ли утро? Неважно. Это было то место, которого утро так и не коснулось.
Никто не найдет ее здесь.
Глава 16. ПРОЩАНИЕ С МЕЧТОЙ
Дождь закончился, и солнце прогнало утреннюю прохладу, когда принц Олик вернулся на верфь Масалым. Его приход, как и уход, был внезапным и бесцеремонным: он буквально выбежал на переход, на пятьдесят футов опередив своих сопровождающих и охранников. Еще не поравнявшись с поручнями на середине судна, принц громко попросил разрешения подняться на борт. Капитан Роуз был должным образом уведомлен, и, не дав никакого ответа, он вышел, чтобы встретиться лицом к лицу с принцем.
— Вы не можете подняться на борт, — сказал он, — пока не будете готовы сообщить мне, когда накормят мою команду и намерен ли город помочь нам спасти корабль.
Принц резко остановился; очевидно, он думал, что испрашивание разрешения не более чем формальный ритуал.
— Я понимаю... хорошо, не имеет значения, — рассеянно сказал он. — Я просто... хожу.
И он продолжил делать именно это, зашагав обратно тем же путем, которым пришел, заставив свою свиту развернуться на 180 градусов. Ошеломленные, Роуз и его команда смотрели ему вслед.
— Сумасшедший, как поэт-пьяница, — таков был вердикт мистера Фиффенгурта. Затем вахтенный передал наблюдение с квартердека: вода в бассейне снова начала подниматься.
Это было правдой: должно быть, были закрыты еще какие-то шлюзовые ворота, поскольку река наполняла бассейн (и поднимала «
Затем перекрещенные канаты, которые удерживали корабль на месте, ослабли и ушли под воду. С северной стороны бассейна к кораблю приблизились два небольших гребных судна, волоча за собой новые тросы. Они были должным образом предложены молчаливыми длому, которые жестами указали, что их следует прикрепить к кошачьим головам левого и правого бортов. После некоторого колебания Роуз приказал так и сделать.
Как только тросы были закреплены, они натянулись, поднимаясь из воды и мягко поворачивая «
То, что последовало за этим, было на удивление просто. Вскоре стало ясно, что буксирные тросы направляли «
