Река теней полностью

Таша была ужасно расстроена. Если бы только они поговорили — по-настоящему поговорили, а не просто угрожали и кричали. Старые грехи? Чьи грехи и почему они должны просить прощения у первых пробужденных людей, которые появятся через несколько поколений? Загадок было слишком много, ответов — слишком мало.

Но была одна тайна, которую она была в силах исследовать. Она позвала своих друзей обратно в спальню и на этот раз привела Герцила. Как бы в спальне ни было тесно, она заставила их всех сесть на кровати. И снова пожалела, что у нее нет двери, которую можно было бы закрыть.

— Я сказала вам, что не хочу больше никаких секретов, и я говорила серьезно, — сказала она. — Герцил, ты так долго дружил с моим отцом. С адмиралом, я имею в виду.

— Адмирал Исик — твой отец, Таша, — сказал Герцил, — а Клорисуэла была твоей матерью. Зачем нам об этом лгать?

Какое-то мгновение Таша рассматривала его.

— Я не ожидаю, что Чедфеллоу будет со мной откровенен, — наконец сказала она, — но я ожидаю этого от тебя, Герцил. Я родился до того, как ты приехал в Этерхорд. Я это знаю. Но позже, когда вы с папой стали друзьями, он когда-нибудь говорил что-нибудь о Клорисуэле, что она... не могла иметь детей?

Герцил впился взглядом в Ташу. Казалось, его так и подмывало встать и выйти из комнаты. Но постепенно его взгляд смягчился, и, наконец, он тяжело вздохнул.

— Да, говорил, — сказал он. — В течение нескольких лет они тщетно пытались завести ребенка. Клорисуэла теряла их довольно рано, вместе с большим количеством крови. Твой отец сказал, что это случилось четыре раза.

Таша закрыла глаза:

— И что случилось потом?

— Они перестали пытаться, перестали осмеливаться жить как муж и жена. — Герцил глубоко вздохнул. — И да, это было тогда, когда он… получил Сирарис.

— Купил ее, — сказала Таша.

Герцил покачал головой:

— Она была, как тебе правильно сказали, подарком императора. Но это еще не конец истории, Таша. Твоя мать ничего не знала о Сирарис. Но Клорисуэла действительно еще раз пришла к Исику со странной надеждой. И хотя акушерки сказали ей, что это будет опасно, они попробовали еще раз. Ты стала результатом.

— После четырех неудач? — сказала Таша, ее глаза увлажнились. — Ты поверил ему, когда он сказал тебе это?

— Я верю в это по сей день, — сказал Герцил.

Все были неподвижны. И снова по круглым щекам Марилы потекли слезы. Таша сглотнула. Покончи с этим, подумала она. Заставь его сказать это, пока можешь.

— Вы рассказали мне, что произошло в фургоне. Но есть еще один момент, которого я не помню. Что я сказала, когда мы впервые вошли в ту деревню? Когда мы увидели тол-ченни и узнали, что случилось с человеческими существами?

— Мы все были потрясены, — быстро сказал Герцил, — и мы все говорили глупости. Я ожидаю, что никто из нас не помнит точно, что слетело с твоих губ.

— Что твой нос говорит тебе об этих словах, Нипс? — сказала Таша, печально улыбаясь.

Нипс заерзал:

— Иногда я не могу сказать.

— Ну, а я могу, — сказала Таша. — Ты лжешь, Герцил. Я думаю, ты точно помнишь, что я сказала. — Она повернулась к Пазелу. — И ты, я уверена. Последнее ясное воспоминание: ты смотришь на меня. Как будто я только что сказала тебе, что убила ребенка. Я не могла требовать честности, когда мы все играли в шарады с Арунисом и Фулбричем. Но с этим покончено, и я хочу услышать правду.

— Таша...

— Сейчас.

Остальные обменялись взглядами. Они все обсуждали это; она могла видеть понимание в их глазах. Наконец Герцил прочистил горло.

— Позволь мне, — внезапно сказал Пазел. Он встал с кровати и потер лицо рукой. Она вдруг подумала, каким старым он выглядит, как потери и опасность высосали из него кровь ребенка, из них всех. Он был молод и стар одновременно. Он взял ее за руки.

— Ты сказала: Я не хотела. Этого никогда не должно было случиться. А потом ты спросила, верю ли я тебе. Это все.

Таша почувствовала, как ее окутал холод, подобный внезапному наступлению ночи. Она почувствовала, как хватка Пазела усилилась, но это ощущение было где-то далеко. Воздух, говорили они, дайте ей воздуха, отведите ее к окну. Она, спотыкаясь, шагнула вперед и оперлась на подоконник.

На мгновение она почувствовала себя лучше — достаточно хорошо, чтобы произнести одно из соленых морских ругательств своего отца и с облегчением услышать их смех. Затем она подняла глаза и посмотрела в окно.

Масалым мерцал перед ней в полуденном зное. Но это было не то же самое место. Нижний Город бурлил жизнью — люди, длому, меньшее количество других существ, которых она не могла идентифицировать. Тысячи людей занимались своими делами, дома были добротными и жизнерадостными, на окнах стояли цветочные ящики, во дворах росли фруктовые деревья, по улицам грохотали тележки, запряженные собаками или ослами. Дети-люди и дети-длому играли, сбившиеся в кучу на школьном дворе. Старый длому сидел рядом со своей старой женой-человеком и кормил птиц на площади.