Пока он говорил, дверь в конце коридора открылась, и появилось еще несколько наблюдателей-за-птицами, ведущих послушную фигуру в цепях. Таша ахнула: фигура была человеком. Одетый, грубый, крепко сложенный, он походил на батрака с фермы. И был совершенно явно невменяем. Его глаза были устремлены в никуда; губы бесцельно изгибались. Обе руки болтались по бокам, но его левая рука несколько раз дернулась — резкое движение, похожее на прыжок лягушки.
— Вы уверены, что хотите это? — спросил Ваду. — Посмотрите на это, маг. Оно совершенно бесполезно.
— О, я хочу его... это, — сказал Арунис. — Если оно действительно такое, как они описывают.
— Мы сказали вам правду, — сказал один из наблюдателей-за-птицами, испуганный и сердитый одновременно. — Это особый случай, и с ним нужно обращаться особым образом, чтобы уберечь его от вреда. Оно ходит прямо и позволяет себя одеть. Но оно слепо к опасности. Вам оно покажется обузой, сэр, вам следует оставить это нам. Оно может проглотить камни, даже гвозди. И оно не видит того, что находится у него под носом. Оно видит что-то еще. Оно может упасть со скалы или в камин. Оно живет в тумане, во мраке... и мы привязаны к нему, понимаете. Оно здесь так давно.
— Идеально, — сказал Арунис.
— Двадцать восемь лет, — сказал другой из наблюдатель-за-птицами, кислым и взволнованным голосом. Он был единственным из длому, кто зло глядел на мага: его взгляд каким-то образом подчеркивался блестящим золотым зубом в верхней челюсти. Он указал на смолбоев: — Оно было моложе их, когда мы его поймали. Мы это вырастили.
— С любовью и заботой, без сомнения, — хихикнул Фулбрич.
— Это нечестно — врываться сюда и выхватывать это, — продолжал длому. — Мы написали книги об этом тол-ченни, советник. Почему бы ему не взять что-нибудь поновее, они такие же здоровые, и...
— Я возьму это, Ваду́, — сказал Арунис. — Избавьте меня от его... опекунов. Быстро.
Когда Ваду́ отослал несчастных техников из коридора, Арунис подошел вплотную к стеклу. Он мельком взглянул на Драффла, своего бывшего раба; и на Ускинса, который еще глубже забился в кусты, когда маг поймал его взгляд. Его пристальный взгляд дольше задерживался на Герциле, а еще дольше — на Пазеле и Таше. В его глазах не было злорадства. Несмотря на голод, который всегда был частью его, он казался почти безмятежным.
— Мы по-настоящему не разговаривали, — сказал он, — уже несколько месяцев. С того дня на бушприте, Паткендл — ты помнишь? После этого было так мало возможностей. Я признаюсь, что хотел поговорить. Конечно, у меня был Фелтруп — и ты, Ускинс, после того, как капитан поручил тебе прислуживать мне и держать меня под наблюдением. Ты же вряд ли забудешь эти разговоры, не так ли, Стьюки?
— Я не сделал ничего плохого, — всхлипывая, сказал Ускинс. — Я был хорошим.
— Вы можете пробыть здесь долго, — сказал Арунис остальным. — До тех пор, пока Бали Адро продолжает платить за это учреждение, за этот пережиток его былой славы. Я не думаю, что мы встретимся снова; ни в какой форме, которую вы бы узнали. Поэтому я хочу поблагодарить вас. Конечно, вы не поймете этого, но вы были... необходимы. Эта долгая, очень долгая борьба была необходима.
— Ты так говоришь, — сказал Чедфеллоу, — словно имеешь в виду, что эта борьба была необходима для какой-то цели, о которой ты долго мечтал. Для чего-то жестокого и фантастически эгоистичного.
— Да, — сказал Арунис, явно довольный. — Значит, ты все-таки немного понимаешь. Вы все думаете, что сражаетесь со мной, но это не так. Вы сражаетесь за меня, как рабы-гладиаторы сражаются на ринге во славу императора. И так было всегда. Эти столетия битв, поисков способа, которым можно было бы выполнить задачу, гонки за другими к финишной черте. Современные сражения и сражения ваших предков, Дунарад и Сурик Роквин, Янтарные Короли, бектурианцы, селки. Рамачни и Эритусма Великая. Все для моей пользы, моей славы. И теперь наступил последний шаг, и я благодарен.
Девять человек могли только пялиться. Таша знала, что безумие существа перед ней достигло какого-то нового и отвратительного порога. Он не лгал, не подшучивал. Он действительно прощался с чем-то — с ними и с тем, за что, как он решил, они боролись.
— Этого не случится, — сказала Таша. — Ты меня слышишь? То, что, по-твоему, должно произойти — этого не произойдет. С тобой никого нет, кроме рабов, служащих тебе из-за страха. Ты не можешь повернуться спиной из-за опасения, что кто-нибудь вонзит в нее нож. Но мы сильнее. Мы есть друг у друга. Ты один.
Если Арунис и услышал ее, то не подал виду. Он поднял руки перед лицом, как будто обрамляя картину.
— Я вознагражу вас, — сказал он. — Когда все остальное исчезнет, сгорит дотла, превратится в тепло и свет, я сохраню образ ваших лиц такими, какими вижу их сейчас. Мои враги, которые чуть не убили меня. Мои последние коллаборанты. Я буду помнить вас в грядущей жизни.
