Затем она перевернулась, лицом к нему. Никто не умер. Она начала смеяться, и Пазел поймал ее взгляд и тоже рассмеялся, а затем, повинуясь общему порыву, они повернулись друг к другу спиной, уже не смеясь, собственно, что это было, рыдания, приступы боли? Чем бы они ни занимались, они делали это тихо, содрогаясь, но ничего не высказывая, ничего не показывая, меньше всего на лицах, которые могли бы выдать правду.
Длому, замечательным пловцам, не было нужно сбрасывать одежду. Они принесли Таше свои рубашки, чтобы она прикрылась, и, прижав руку к груди, она поблагодарила их, затем смотрела на каждого по очереди и, наконец, на Пазела, пока все трое не отвернулись.
Ибьен изо всех сил старался не пялиться. Даже сейчас ему явно хотелось оглянуться на нее, посмотреть через плечо, но сдержался. Таша наблюдала за ним, разрывая его рубашку по швам. Кем бы они ни были, они были мужчинами.
Но Ибьен пристально смотрел на людей с момента их прибытия накануне и все еще иногда подпрыгивал, когда кто-нибудь из них заговаривал.
Ибо за всю свою жизнь Ибьен никогда не встречал человека, способного на большее. Люди были животными, бессловесными животными: все до последнего человека, о существовании которых было известно в этом полушарии. Когда на него надавили, он признал, что у них гораздо меньше здравого смысла, чем у собак. Возможно, столько же, сколько коров или овец. Таша, Пазел и Герцил вчера встретили нескольких из этих поврежденных людей, голых, пускающих слюни, столпившихся вокруг отца Ибьена и смотревших на новоприбывших с бездумным страхом.
Таша завязала разорванную рубашку вокруг бедер и натянула другую, мокрую и холодную, через голову. Солнце стояло низко на западе; через час стемнеет, и им действительно будет холодно, если ветер не утихнет.
В пятидесяти ярдах вдоль берега, выброшенный на берег каким-то давним штормом, лежал выбеленный ствол могучего дерева. Он был добрых пяти футов толщиной, и Таша увидела, что люди отошли к дальней стороне, робко выглядывая из-за него, когда она приблизилась. В другой день она, возможно, рассмеялась бы. Моряки-арквали, несмотря на всю их грубость и плотский аппетит, предпочли бы быть повешенными, чем стоять голыми перед женщиной.
Но когда она приблизилась к стволу, то поняла, что что-то изменилось. Ибьен говорил, и он был похож на гонца, у которого так много плохих новостей, что он ожидает, что его прогонят или зарежут, прежде чем он закончит. Фиффенгурт и турахи стояли неподвижно, бледные. Герцил решил сказать им правду.
— Вы... — Ибьен смущенно замялся. — Они умирают в дикой природе, насколько я понимаю. Зима убивает очень многих. Они болеют, не могут найти еду, и нам — длому, я имею в виду — не разрешается устраивать пункты питания, которыми они пользовались раньше. Война, видите ли.
— Мы называем их тол-ченни. Это иностранное слово, я забыл, что оно означает...
— «Лунатики», — сказал Пазел.
— На неммоцианском, — добавил Болуту. — Очень... выразительно.
— Мы нарушаем имперский закон, кормя их, — сказал Ибьен. — Указ о зерне: —
Таша села, привалившись спиной к дереву. Здесь была Северная Песчаная Стена: лента дюн, протянувшаяся с востока на запад, от горизонта до горизонта. С одной стороны, Неллурок: огромное, мстительное Правящее Море. С другой стороны, этот залив Масал: более теплый, бесконечно спокойный и такого ослепительно синего цвета, что он был похож на море, нарисованное ребенком, который никогда моря не видел. Вчера, буквально умирая от жажды, они доковыляли до этого залива вокруг песчаного выступа в шести милях к востоку, места, в котором мистер Болуту с криками радости узнал мыс Ласунг.
