Кашин запретил Василию Ивановичу покидать поместье, приставил караул из солдат того же Царицынского полка и ждал ответа на свой запрос от питерского начальства, чтобы под конвоем отправить преступника в столицу на суд. Но неожиданно он получил приказ отпустить из-под ареста барина: на защиту его встала Церковь. В архиве Третьего отделения сохранилось письмо от архимандрита Алексия из Пскова: автор его заверял следствие в невиновности Пятибокова и указывал на то, что между последним и доносчицей Карамышевой имелась давняя тяжба, которая и стала, по мнению Алексия, поводом для кровавого навета. Письмо было датировано маем 1850-го года. В июне того же года в усадьбе Карамышевой объявился вольноотпущенник, которого питерский полковник успел записать в мертвецы. Барыня с управляющим опознали своего бывшего крепостного. Лекарь тем временем заново оглядел останки и переменил заключение насчет их возраста. Дело закрыли. Полковник Кашин уехал в Питер ни с чем.
Через несколько лет крепостное право отменили, и людьми в России торговать перестали. А в революционном 1917-м крестьяне сожгли проклятую усадьбу вместе с жителями. Старого барина Пятибокова к тому времени уже полвека как не было в живых, поместьем владел его внук, тоже Василий Иванович. Вместе с молодым хозяином в огне погибла супруга, трое малолетних детей и штат прислуги.
— Ну хорошо, попу могли заплатить за письмо, судмедэксперту за показания — тоже. Эту барыню, Пульхерию, вероятно, достаточно было припугнуть, — стал рассуждать майор, выслушав Сабанеева. — Может, был в старину какой-то местный культ с жертвоприношениями: в Ящерах, в Неёлово. Отсюда и слухи до сих пор. Но я лично никогда не поверю, что за столько лет они ни разу не наследили по-крупному.
— Вы не заметили, что кастинг жертв у них очень тщательный? Завуч в Тямше назвал шестерых пропавших, но на двоих даже не было заявлений. Про Шкарина, если б условка у него закончилась, мы бы тоже вряд ли узнали. Нужен обыск в Ящерах.
Копьев в последний раз затянулся покойницкой сигаретой и впечатал окурок в бетонную стену. На паутину в углу на полу посыпались искры.
— Ты веришь, что суд разрешит? — обернувшись, спросил он.
— Я не про частные дома. Осмотрим хотя бы постройки артели. Нужна бумага от следователя.
— И что ты думаешь там найти?
— Должно быть помещение, где они держат похищенных.
— Я лучше поговорю со Сверчковым: пусть передаст в ГИБДД ориентировку на их «Газель». Может быть, что-то еще выясним. Пока что улики у тебя, мягко говоря, косвенные.
Из подвального коридора приближались голоса: мужской и женский. Первой вошла не знакомая Ивану блондинка за тридцать в спецовке судмедэкспертизы, за ней криминалист Матушевич — коренастый мужчина с шевелюрой темных волос на непропорционально большой голове. Он равнодушно поглядел на труп, только что затихший в петле:
— Снова безродный?
— Одни теряются, другие находятся. Работа такая, — ответил ему Копьев.
С собой Матушевич принес старинного вида кожаный чемоданчик, который переложил из правой ладони в левую, и по очереди пожал руки оперàм.
Как и других детей в селении, своего сына старейшина учил скрытности с самых пеленок. Да только не впрок были уроки. Раз с Умилой в город по магазинам поехали — Богуслав классе в седьмом или в восьмом учился — вернулись, он навстречу выходит, улыбка до ушей: «В рейс, бать, — говорит, — можешь не ехать сегодня. Я тебе пьяницу достал» «Где?!» «В амбаре сидит». Святовит дверь открыл — а там пацаненок какой-то ревет, от испуга чуть в штаны не наделал. «Откуда взял?!» «Одноклассник мой». Спасибо, что в амбаре его заточил, а не поволок под пристань в подвал! Собрался сыну такую взбучку устроить, чтоб на весь оставшийся век свой запомнил и еще внукам о ней рассказывал. Уже и пест старинный дубовый из сундука достал, но Умила вмешалась: мол, не виноват сын: по неразумию своему детскому всё за ним, за отцом, повторяет, чтобы его одобрение заслужить. Святовит послушал ее: бить сына не стал и только отбранил крепко после того, как на своей «Газели» отвез малолетнего пленника домой в Неёлово. На той же неделе он Богуслава забрал из школы, от беды подальше, и Людмил Асич с Тихомиром Удичем, старым Любавкиным отцом, решили насчет своих детей то же самое.
Кто всем прощает, тому самому прощения не будет — этому учил Святовита его отец, и не зря учил. Вовремя надо было собственного сына воспитывать — нынче поздно. Уже когда сам Богуслав в рейсы ездить стал, сколько раз Святовит твердил ему: не бери соседей! А он Юрку Семенова тащит! Хлеб-соль, как говорится! Про интеллигенцию то же самое, и про сидельцев бывших. Пьяницу неприметного надо брать, ненужного — такого, что, хоть есть он, хоть нет, никто не заметит.