Учителя из Тямши искали всем миром: добровольцы, школяры, их родители, еще и бывшие ученики из города подрядились — оказалось, что их похищенный, пока не осел в Тямше, директорствовал в псковской школе. По деревням во всей округе развесили портреты. Один из них Святовит сорвал вчера вечером с забора пристани, хотя чужой машины в Ящерах в тот день никто не видел, да и собаки молчали.
По лестнице из темницы учитель поднялся с трудом — чуть ли не на руках выносили. Сейчас он сидел в корыте на дворе пристани. Юный Богдан Асич с закатанными по локоть рукавами стоял на коленях и драил губкой податливое тело. Не то, чтоб старинами это было заповедано, но у них в общине издревле так повелось: самый младший совершает омовение жертвы перед событием.
Старик Доброгост Лешич подошел к нему:
— Ну что, забрало нашего педагога?
— Забрало как есть, — пропыхтел Богдан с мочалкой в руке.
Чтобы удостовериться в этом, другой старик ткнул лучом фонаря в лицо жертве. Учитель в воде не отвернулся и даже не зажмурился.
— Истинно, не притворяется. Действует отвар. Для шабановского медведя, видать, Невзор с весом просто просчитался.
— И сомы, и белены ему в два раза больше положил, чем другим кладу, — возразил лекарь, стоявший тут же.
— В два разà Может, запах из-за этого почуял и пить не стал?
— Ясно дело, почуял, — подхватил третий старец. — Хитрый. Святовита при первой встрече вон как кулачищем приложил!
— Хорошо, что по носу попал! А коли бы в глаз, подумай?..
— А что тут думать? От такого удара враз бы зеница из ока выскочила. Тогда и надо было его порешить. Только зря месяц водкой поили.
— Кто гадал, что побежит он? Спасибо еще, что желтый с Пиявина помереть не успел, а то метали бы жребий как в старину, — эти слова принадлежали ветхому Велибору Лешичу, старшему брату стоявшего у корыта Доброгоста. Майская ночь была теплой, но кровь не грела древнего мужа. От холода он прижимал ладони к животу в теплом вязанном свитере.
Юноша поднялся с колен и теперь внаклонку натирал губкой без мыла плечи и шею учителя в корыте. За время в темнице у пленника успела вырасти жидкая бороденка, кожа покрылась коростой от грязи. Каждое прикосновение мочалки причиняло ему боль, но он принимал ее с совершенной покорностью. От дурманного зелья мысли были вязкие и тягучие. Остаток воли растворился в этой трясине.
Среди собравшихся на дворе Михаил Львович не сразу, но узнал рослого парня, который нагнал его ночью после праздника возле школы и спросил время. Они тогда заговорили. Когда он обмолвился о своей работе, парень рассказал, что сам учился у них в младших классах и стал расспрашивать о своих прежних педагогах. Слово за слово было предложено выпить. Бутылка водки оказалась у парня с собой. Вдвоем они вернулись на школьный двор и разложились там на лавочке. Белой «Газели» Михаил Львович не запомнил — пришел в себя уже в кромешной темноте на бетонном полу.
Ужасов об общине в Ящерах он был наслышан и от детей, и от коллег. Завуч-приятель говорил, что «Газель» раньше водил старейшина, а теперь водит его сын — и этот сын действительно учился в их школе, пока общинники не перевели своих детей на домашнее обучение. Бороды у давешнего собутыльника сейчас не было. То ли побрился, то ли борода была накладная. Рядом стоял, похоже, его отец — предводитель общины. Поверх джемпера у старейшины был надет плащ, скрепленный золотой застежкой. Когда его мойщик-подросток наконец бросил мочалку, отец с сыном вдвоем вытащили голого и мокрого педагога подмышки из корыта и повели к высокому срубу без окон. Остальные шагали следом за ними.
Над дверью сруба был нарисован белой краской непонятный символ: ромб с точкой посередине. Помещение с полом из известняка было размером с большой школьный класс, но только не прямоугольной, а квадратной формы. Ровно по центру на камне стоял то ли золотой, то ли позолоченный идол в половину человеческого роста.
Когда Михаила Львовича подвели ближе, он смог лучше разглядеть божка. Тот имел человеческое тело и голову рептилии с двумя глазами-впадинами и широким лягушачьим ртом. На золотистой коже была прочеканена пятиугольная чешуя.
Перед постаментом лежали крест-накрест два толстых бревна, скрепленные между собой. Жертву уложили на эту конструкцию, заставили широко развести конечности и привязали запястья и лодыжки к бревнам. Голова осталась болтаться в воздухе над полом.
Он проводил взглядом двоих своих сопровождающих, которые вернулись к остальным. Все вместе общинники выстроились полукругом позади алтаря. Предводитель взял в руки гусли с золотыми струнами и сначала заиграл, а потом запел. Слабый басок его подхватил хор голосов. «Яша-яша-яша», — или что-то вроде этого: такой был рефрен в песне на языке, которого Михаил Львович на понимал. Сначала они просто стояли и пели, а потом под эту простенькую мелодию начали выплясывать танец, вроде народного, только какой-то совсем нелепый. По каменному полу шумно топали ноги. Руки поднимались и опускались в такт.