Все дорожки на своем участке Колька заложил широкой бетонной плиткой, чтобы бабке легко было ездить на инвалидном кресле, а от бани убрал крыльцо и поставил вместо него деревянный пандус. То ли беспомощный Колькин крик услыхала прародительница, то ли сердцем почуяла про внука недоброе, но, когда Нектарий вышел из сарая, то услышал скрип колес, и потом увидел ее. Тучная старуха в домашней кофте катилась прямо на него на своей колеснице.
Для поездки в Любятово он снял рясу и надел тот же детский костюм для физкультуры, в котором ходил на дело в Ящеры, а поверх него — яркую красную куртку. Нектария, малорослого, в детской курточке и с цветным ранцем за плечами, со спины всякий принял бы за ребенка, но она успела разглядеть его, и теперь в любой одежде опознает среди тысячи. На ходу он вытащил нож.
Отсутствие ног у Колькиной бабки скрывал плед в черно-красную клетку. Когда их с Нектарием разделял только один шаг, калека внезапно метнула в него одеяло словно ловчую сеть. Он забарахтался в шерстяной темноте и не смог удержать равновесия.
Ему пришлось пожалеть о том, что перед битвой он не сбросил с плеч тяжелый рюкзак, на который старуха навалилась всем весом с явным намерением задавить его живьем. Инок не мог даже вздохнуть и, пока выкручивал руки из лямок, перед глазами уже поплыли фиолетовые круги. Из последних сил червем он выполз из-под старушечьего тела, и напоследок лягнул ее в голову. Тернии крыжовника у дорожки исцарапали ему лицо.
Нектарий поднялся и стал оглядываться в поисках оружия. В проходе между двумя вскопанными черными грядами он заметил тяпку с длинной рукоятью. На одном конце орудия была узкая лопатка, на другом — два острых железных зуба.
Старуха дожидалась Нектария на дорожке с его же ножом, который сжимала в кулаке. Она могла бы закричать, но то ли не догадалась этого сделать, то ли молчала потому, что знала, зачем приходил посетитель и боялась выдать внука, хотя последнему уже ничто не могло навредить.
Без единого звука полнотелая безногая старуха вертелась перед ним на заду на бетонной дорожке, и только всякий раз, как железо касалось ее раздутой от чревоугодия и неподвижности плоти, натужно вздыхала: «Ах, ах». Она махала в сторону Нектария ножом, и одновременно свободной левой рукой пыталась в воздухе поймать тяпку за древко. Нектарий кружил вокруг и бил то в шею, то в спину, то в колышущийся от быстрого дыхания живот.
С размаху железные зубья вонзились в старушечью голову. Калека с хрипом повалилась навзничь. В самый миг смерти по дряблой коже лица словно пробежала мелкая рябь. Седые корни волос у лежащей на макушке окрасились кровью. Нектарий нагнулся, выпутал свой рюкзак из клетчатого пледа и подобрал нож.
Перед тем, как выйти со двора, он обернулся. Вдоль дорожки головой к калитке лежало безногое тело непривычной квадратной пропорции. Инвалидная коляска откатилась к клумбе, где желтели остатки последних осенних цветов.
Господь уже начал прибирать свой мир к зиме. Нагой крыжовник ощерился злыми шипами, зелень на грядах пожухла, а яблони в саду сняли свое облачение, и стояли без листвы и почти без плодов. Только на самых высоких ветвях осталось несколько гнилых яблок, до которых уже не дотянутся рачительные Колькины руки. Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное. Тих и покоен был ноябрьский воздух.
Век уже не звучат слова литургии в соборе Спаса Преображения, древнейшем во всем городе. Стоит собор как нагой униженный мученик: иконы сорваны, алтарь опустошен, одни только фрески остались, что еще греки писали. За всё время, что провел в Мирожской обители, Нектарий только раз заглянул внутрь и сразу пошел прочь. В старинном храме не ощутил он ничьего присутствия, кроме праздных туристов, которых пускали поглазеть на мерзость запустения, да еще брали за погляд деньги.
Малая числом и ветхая летами братия Мирожского монастыря служит службы в храме Архидиакона Стефана, который делит с кельями общее здание, увенчанное маленькой колоколенкой. Храм состоит из двух комнаток с низким потолком и прихожей-притвора, и сам убог, как квартира пенсионеров. На полу — советские ковры, в вазах — пластмассовые цветы из тех, что продают у погостов, а на стенах вместе с иконами — мирской самодел, вроде вышитого бисером Николая Угодника в багетной раме. Даже в великие праздники молитва здесь звучит буднично, что уж про обычные дни говорить.
Вот вечерняя служба окончена. Монахи гуськом идут к двери, перешептываясь промеж собой. За окошками с фигурными решетками чернота ранней ночи размалевана городскими огнями. Нектарий тушит свечи вместе с отцом-настоятелем Варфоломеем и снаружи своими ловкими пальцами помогает ему управиться с замком. Игумен в ответ — ни слова. Как бы ни угождал ему Нектарий, он всё лик воротит от него, словно от слизня или от жабы зломерзкой.