Единственной радостью оставались занятия. И, разумеется, театр. Устроившись где-нибудь в полутемном углу галерки и следя за игрой актеров и развитием сюжета, какой-то частью сознания она дерзко устремлялась по тропинке фантазии. Рисовала в воображении день, когда кончит школу и станет знаменитой (как и когда это случится, представить было трудно, так что этих вопросов она старалась избегать). Станет знаменитой и все влияние, все средства, которыми будет располагать (а их будет предостаточно!), употребит — кроме, ясное дело, родителей — на пользу Вырубова. Откроют театр, в котором она будет изредка петь, чтоб привлечь внимание зрителей, затем предпримут гастроли в крупнейшие города, где их с восторгом будут принимать многочисленные зрители.
Это были сладкие, но вместе с тем откровенно наивные, детские мечты. Что же касается Вырубова, то он был более практичен в помощи, которую еще раз издали ей предоставил.
В холодном, устланном серым мрамором вестибюле она увидела стройного, хоть и не очень высокого мужчину в клетчатом пальто и шляпе, которая казалась слишком большой для него.
— Это я — Мария. Вы спрашивали меня?
Мужчина поднял голову, и она тут же узнала эти огромные и лучистые — слишком огромные для такого узкого, оливкового цвета лица — глаза.
— Добрый день, фройляйн Мария, — приветствовал ее мужчина глубоким бархатистым баритоном. — Позвольте представиться: Моисси, Александр Моисси, актер и…
Мария невнятно пролепетала что-то. Голос ей не подчинялся.
Кто из людей, более или менее причастных к театру, не знал в Берлине великого трагика? В особенности они, учащиеся музыкальных и театральных школ. О нем говорил ей Вырубов в день расставания в Вене, поэтому, почти сразу после приезда в Берлин, встретив однажды его имя на афише, она пошла в театр Макса Рейнхардта: Моисси исполнял роль Феди Протасова в «Живом трупе». Впечатление было такое, словно она снова вернулась в те счастливые дни в Кишиневе, когда сама впервые вышла на сцену, причем именно в этой пьесе. Однако увиденное сразу же заставило ее забыть как и то краткое, затерявшееся в прошлом счастье, так и унылую нынешнюю жизнь. Все мысли, вся душевная боль, все переживания и печаль мгновенно соединились в одном-единственном чувстве: сострадании к попавшему в безнадежное положение Протасову. Эти глубоко запавшие глаза, худое, изможденное лицо, отмеченное печатью муки и заблуждения, долго еще преследовали ее, заставляя в одно и то же время чувствовать себя и глубоко опечаленной, и безмерно счастливой.
Были и другие встречи с ним, все такие же далекие, с самого дальнего угла галерки: в пьесе Шоу «Дом, где разбиваются сердца», в «Докторе Штокмане» Ибсена. Моисси всюду оставался Моисси, но триумф, который сопровождал его в роли Протасова, больше не повторялся.
Одним словом, она уже успела осознать, что такое Александр Моисси для современной сцены, чтоб не увидеть нечто загадочное в его визите.
— Мне рекомендовали вас старые добрые приятели. Мы здесь хотим предпринять авантюру. Я и ваш соотечественник Владимир Соколов решили поставить в «Берлинер театре» спектакль по «Идиоту». Возможно, вернемся и к «Живому трупу». Вы слышали что-нибудь о Соколове?
— Слышала, конечно. Но вы ошибаетесь. Он мне не соотечественник.
— Вот как? А я думал, вы русская.
— Нет, не русская. Но воспитана в духе русской культуры.
— Фройляйн, я в восхищении от того, что есть обстоятельство, объединяющее нас. — В его карих, окаймленных ослепительной белизной белков зрачках промелькнуло лукавое выражение. Он улыбнулся, как-то стеснительно, привлекательной и очень открытой улыбкой, затем наклонился к ее лицу и зашептал на ухо: — Хотите, открою секрет? Я тоже не итальянец. Мои родители — горцы из Албании. — Однако сразу же снова стал серьезным, даже озабоченным. — Впрочем, это давно уже ни для кого не секрет, хотя здесь, в Берлине, начинает становиться проблемой.
Мария не поняла, о чем он говорил, на что намекал, и вопросительно посмотрела на него. Его манера держаться, разговаривать с ней, никому не ведомой учащейся, быстро разогнала робость, которая охватила ее вначале.
— Да. Но давайте выйдем из этого мрачного каземата. Если не покажется, что перехожу рамки дозволенного, осмелюсь пригласить на чашку шоколада и пирожное вот здесь, через дорогу, у «Шарлотты».
Мария переживала мгновения, похожие на сон, когда пила шоколад и ела пирожное в компании с великим Моисси. Казалось, каждый узнает его и теперь пялит глаза и на нее, спрашивая себя, каким образом очутилась рядом с ним. Допивая последний глоток, он с удовлетворением заметил:
— Да. Думаю, вы как раз то, что нам требуется… Вы играли раньше с Вырубовым?
— Не совсем так. — Она испугалась, как бы он не принял ее за профессиональную актрису. — Была всего лишь статисткой. В основном исполняла несколько песен.
— Как раз это нам и нужно.
— Но вы говорили что-то об «Идиоте»?
— Ах, да. Соколов замыслил грандиозную постановку с музыкой и цыганами. Истинно русская атмосфера.
