Что касается атмосферы, так называемой русской экзотики, то, как отмечала после премьеры критика, Соколов слишком разрекламировал ее. Хотя образ Рогожина, этого свежеиспеченного богача, жестокого и не чуждавшегося никаких средств ради достижения своей цели, актеру удался.
Моисси играл князя Мышкина спокойным, уравновешенным, слегка безрассудным, но человеком чистой и доброй души, готовым пожертвовать собой ради блага ближнего.
Но и на этот раз он не дождался лавров, которых заслужил исполнением роли Протасова у Макса Рейнхардта.
Мария, однако, была счастлива. Второй раз в жизни поднялась на сцену, и на этот раз в городе, который видел многое. И, что особенно почетно, играла в компании с такими крупными мастерами. Ее заметили, и она завела первые знакомства в театральном мире Берлина.
В то время Европа еще жила своей привычной жизнью. Франция продолжала развлекаться, хоть кризис и уменьшил число богатых туристов. Вена пела и танцевала. В Монте-Карло устраивали баталии с цветами. А героизм испанского национального характера утверждался разве что на аренах корриды. Тореадор считался столь же неотразимым мужчиной, как и Дон Жуан. И только над Германией начала подниматься тусклая коричневая пелена, которая все больше заслоняла голубизну неба, каждодневную жизнь, сердца людей. Мария видела, как коричневая волна накатывается на улицы, и, как многие немцы, пока еще не понимала ее зловещего смысла, не подозревала всей жестокости происходящего. Но, проснувшись порой среди ночи от отрывистого топота тысяч ног, чувствовала, как по спине у нее пробегают мурашки. Смутно припоминались отрывочные сцены, увиденные в детстве, — точнее же сказать, приходили на память разговоры о них. Слухи о погромах, жертвах и слезах, когда отец прятал кого-то среди мешков с мукой на вокзале в Вистерничень, когда Вася, еще почти ребенок, гнал пролетку по улицам города, а его отец остался лежать в луже крови недалеко от Катульской улицы. И тогда еще больший страх охватывал ее, и она еще сильнее и болезненнее ощущала одиночество, окутывающее ее своей черной и холодной мантией. Черной и холодной.
Однако ночь проходила, наполнялись шумом и суетой улицы, торопились по своим делам люди, звенели трамваи, сигналили машины, ослепительно сверкали витрины. В «Кролль-опере» Отто Клемперер еще дирижировал «Летучим голландцем», а Эрвин Пискатор ставил в своем театре на Нолендорфплац «Бравого солдата Швейка»… И жизнь снова казалась такой надежной, радостной, многообещающей! Многообещающей?
И вот наконец наступил день, когда после нескольких лет труда, упорства и настойчивости, после изматывающих лекций и по теории музыки, и по вокалу она объявляется выпускницей знаменитой Хохшуле. Но радость торжественного момента, столь долгожданного и словно бы решающего в жизни, омрачена горечью и сожалениями. Ведь никого из близких, который разделил бы с нею счастливые мгновения, у нее, как у коллег по выпуску, не было. Вырубов за эти три года приезжал к ней лишь два раза. И все так же торопился куда-то, все так же нервничал и хмурился. Затем больше не появлялся. Не было на торжественной церемонии и барышень Дическу, мечтавших дождаться этого знаменательного события. Диплом она получила «Magna cum laude»[44], и профессор Фриц Буш поздравил ее от имени жюри, высоко оценившего ее голос и талант.
Торжество отмечалось на Курфюрстендамм, в «Романишес кафе», служившем пристанищем для берлинской богемы. Ресторан не шел ни в какое сравнение с шикарными барами «Казанова» или «Эспланада», но вместе с тем и отличался от обычных, где царила атмосфера откровенной грубости и воинствующего национализма.
День в самом деле был примечательный. И все же она не могла найти в себе силы разделить всеобщее веселье. Что, в конце концов, изменилось? Да, теперь в кармане у нее диплом. К тому же с отличием. Но она снова вернулась к тому же, с чего начинала. Без ангажемента, без какой-либо перспективы. Профессор Буш, угадав ее душевное состояние, подошел к ней и сел рядом.
— Вы кажетесь подавленной, фройляйн Мария. Но почему? В такой день, как сегодня, — это непонятно.
— Нет, нет, господин профессор. Просто одолевают мысли.
— А вы не хотите поделиться своими планами? Сейчас, после успешного завершения учебы, чем думаете заняться?
Она не ответила. «Легко сказать: планы. Какие у нее могут быть планы?» И только горько улыбнулась.
— Уедете на родину? Насколько мне известно, официального вызова не поступило.
— Да. Но ему и неоткуда было поступать, господин профессор. Правда заключается в том, что никому я там не нужна. Да и нигде в другом месте.
Она опустила голову, чтоб профессор не заметил безнадежности в глазах, и стала отрешенно помешивать кофейную гущу, оставшуюся на донышке чашки. Чувствовалось, что она готова расплакаться и очень старалась сдержаться.
Профессор пристально посмотрел на нее.
— Выше голову, фройляйн. Люди ваших способностей не должны отдаваться на волю случая. Я подозревал, в каком вы положении, и кое-что попытался для вас сделать. Не забывайте, у вас есть друзья и почитатели.
