В какое-то мгновение в голове Марии пронеслась мысль, что так счастлив он, возможно, не оттого, что она сможет продолжить учение, — скорее, доволен, что сумел выполнить задуманное. Но тотчас прогнала неуместные сомнения, он же, словно чтоб укрепить их, продолжал:
— Я сдержал клятву, которую дал в ту памятную ночь! Когда над нами парили ангелы молчания. Теперь же — будь что будет.
Он наконец присел на стул. С поры приезда, хоть прошло уже, наверное, более часа, он ни разу еще не присел. Мария подумала:
«Мог провести на ногах и всю дорогу от Праги до Вены». Сейчас, похоже, все возбуждение, вся радость, державшие его на ногах, испарились. Погас огонь в глазах, увяло лицо. Только теперь Мария заметила, как он изменился, каким похудевшим и старым выглядел.
— А как ты, Саша? Почему ничего не говоришь о себе? Почему так редко и мало писал?
Она поднялась и подошла к нему, искренне озабоченная.
— Ах, я… Все по-прежнему… Спектакли, гастроли. Иногда выручка отличная, иногда… Разве не знаешь, какая у нас жизнь? Сама могла убедиться… Такова судьба артиста…
— Ночью весело, днем — тоска, — вспомнила Мария любимую присказку нени Миту и перевела ее смысл Вырубову.
Лицо Вырубова просветлело.
— Верно. Очень точно сказано. Днем — тоска. Верно. Дела наши в Праге, Машенька, идут все хуже и хуже. Совершили турне по Польше. Я тебе писал. А потом… Нет у нас зрителя! Но кто в этом виноват? Сами его лишились. Поэтому на что теперь жаловаться? Оказалось, что он, зритель, вполне обходится без нас. А вот мы без него — не можем. Такова правда жизни, которую нам следовало бы знать, — нам, считавшим себя сливками общества, совестью народа.
Мария пристальнее всмотрелась в его усталое лицо. Хотелось спросить: «А пьешь… по-прежнему?» — но это бы обидело его. Однако он словно прочел вопрос в ее взгляде.
— Хочешь спросить, прикладываюсь ли к рюмке, не правда ли? Эх, голуба! Возможно, это последнее наше утешение, как сказал Мозжухин тогда, в Париже. Не забыла? В конце концов, все мы — проигравшие, Машенька. И тем более велика радость, когда порой выпадает удача, какая выпала сегодня на твою долю. И которую разделяю сейчас с тобой. Поскольку все прочее — я давно так решил — велел себе с тобой не разделять. Это было бы преступно с моей стороны.
Но, увидев, что она сразу нахмурилась, сменил разговор.
— Ну, ладно, ладно. Не так уж все и скверно. Есть еще и там, в Праге, люди, которые не дадут мне пропасть. Не думай об этом. Уезжай и следуй своим путем. Благословляю тебя, Мария, радость моя. Да хранит тебя господь.
Он поднял руку и осенил ее крестным знамением.
— Вот уже и вечереет, — грустно вздохнул он. — Подходит время, когда артисту следует быть веселым. Давай же отпразднуем… Нам многое нужно отпраздновать. Встречу, расставание, главное же — победу.
В одном из ресторанов Ринга, разумеется, шикарном, как всегда ему нравилось, выпив немного, Вырубов признался:
— Я попал в тупик, Машенька. Ездил в Берлин повидаться с Володей Соколовым. Он недавно прибыл из России. Работал и после революции. Хотелось расспросить, что там происходит. Создалось впечатление, что не был искренен со мной. Сандро Моисси, который лет пять назад ездил на гастроли в Москву, сыграл несколько раз в «Живом трупе» и остался очень доволен…
— Ты был в Берлине, Саша?
— Чему тут удивляться?
— Тому, что был там, не удивляюсь. Странно другое — что не нашел времени заглянуть ко мне, посмотреть, как живу.
— Но совершил я это только ради тебя. Так лучше. Да… Но я говорил о Моисси. Как только приедешь в Берлин, сразу же сходи на его спектакли. Это большой артист и очень умный человек. Исключительных душевных качеств. Что ж касается Соколова — не знаю. Лучше б ему было оставаться дома. Здесь мы с каждым днем все более ощущаем, что никому не нужны. Европе надоело все время нам сочувствовать. Да, возможно, сочувствовать и не в чем.
Была осень, пора, придававшая особую прелесть старинному городу, по утрам погода стояла ясная и слегка прохладная, солнце было мягкое, а окрестные сады, зелень которых прямо на глазах становилась медно-золотистой, напоминали осенние сады и виноградники в Петрикань и Валя-Дическу.
На другой день, провожаемые заплаканной и охающей фрау Инге, вперемешку со слезами желавшей доброго пути, они уехали на вокзал. Первой Трансдунайским экспрессом отправлялась Мария — экспресс этот приходил из Праги и следовал до самого Берлина. Поезд Вырубова отправлялся через двадцать пять минут за экспрессом — он шел из Будапешта в Прагу.
Последние минуты перед отправлением поезда Марии тянулись мучительно долго. Оба они были сдержанны и молчаливы. Прогуливались по перрону, держась за руки, и только когда на краю линии показалась черная морда локомотива, Саша стал торопливо говорить, и Мария вдруг ощутила, что руки его начинают дрожать, точно так же, как это было в первые дни, когда он много пил и плохо владел собой.
— Машенька, голуба, мы расстаемся, и бог знает, когда увидимся снова. Не думай, что мне легко без тебя. Уж можешь поверить… Но я не имею права стоять у тебя на дороге.
