Здесь, вдалеке от прибоя, в начале лета всегда можно было найти что-нибудь интересное, выброшенное зимними штормами на берег и еще не подобранное кем-нибудь другим. Но у нас не было цели искать клады. Это подозрительного вида авантюристы вечерами шарят по таким местам с металлоискателями. А мы просто шли, болтая обо всем на свете и между делом поглядывая себе под ноги.
Попадалась в основном всякая ерунда. Бревна, бутылки, потерянные кем-то задеревеневшие и поросшие ракушками ботинки, проплававшие в море всю зиму, а может быть, даже и не один год. Рогатые «чертики» – засохшие темные капсулы, которые откладывают морские лисицы – скаты и местные неопасные акулы – катрáны. Можно было бы назвать их огромными икринками, но дедушка говорил, что это именно яйца. Икринки мягкие, липкие, а эти капсулы имеют скорлупу – хрустящую, сухую оболочку. А акулы вообще икру не мечут, они зовутся у ихтиологов «яйцеживородящими». Дед рассказывал, что семьдесят процентов видов акул рождают акулят, как дельфины, а остальные тридцать – откладывают яйца, почти как птицы. Или черепахи. Среди них оказался и черноморский катран.
Дедушка интересовался всем на свете, но больше всего любил море. У него было много книг о черноморских обитателях, и дед часто зачитывал за чаем любопытные факты. Ему мог прийти в голову какой-нибудь неожиданный вопрос – и тогда он сразу же отправлялся перекапывать залежи книг, чтобы добраться «до самой сути».
Впрочем, яйца или икра – мы все равно называли эти зачерствевшие атласные мешочки чертиками. Здесь они встречались часто: на песчаной косе было безлюдно даже летом. Морские лисицы любили прогретое мелководье и лежали на дне, нежась под лучами солнца. Плоские и тощие, как сковородки, они сливались с грунтом – по неосторожности можно было даже наступить на такого спрятавшегося, припорошенного песком ската. Я всегда этого боялся, потому что знал, что все виды скатов – не только электрические – умеют вырабатывать ток.
На свете нет ничего интереснее, чем бродить вот так по берегу, разглядывая морские сокровища, выброшенные штормом. Поэтому я, сам того не заметив, ушел далеко вперед. Коля и Женька отстали и медленно волочились где-то сзади – я даже не слышал их голосов. Наверное, невольно я все-таки пытался догнать Рамину: она собирала «ноготки» – длиннющие ракушки от морских черенков, которые таинственно называют «ногтями русалки». Зачем они ей понадобились в таких количествах, я не знал и лишь посмеивался про себя, украдкой глядя, как она примеряет очередной ноготок на свой палец, поверх настоящего ногтя.
Постепенно я догнал ее, и мы – вроде бы как случайно – пошли вместе.
– Как ты думаешь, – вдруг спросила Рамина, – зачем нужен ветер?
– Ветер?.. – Я растерялся. – Э-э… Ну, чтобы…
– «Ну, чтобы»! Как у доски в школе! – закатила глаза она.
– Наверное, чтобы нагонять волны. И шторма, которые могут пробраться зимой прямо в комнату, забывая по дороге всякую красоту.
– Красоту? – Пришел ее черед удивляться. – Что же, по-твоему, красота? – Рамина насмешливо и откровенно смотрела мне в глаза.
Я смутился. Воздух дохнул на меня степными маками, полынью, автомобильными выхлопами, прилетевшими с пылью далекого шоссе. И сероводородом – это был запах лечебных грязей по берегам лиманов, которые тянулись по другую сторону прибрежной полосы.
А она тем временем продолжала:
– Разве эти побрякушки – потерянные детские ведерки и лопатки, раковины рапанов и створки мидий, сердолики, ржавые консервные банки с водорослями внутри и ракушками снаружи – красота? Ты слишком… вещественный, мне кажется.
Она неуклюже пнула ногой песчаные волны на дюне и, неизвестно отчего рассмеявшись, убежала вперед. А я как болван стоял и смотрел на ее резинку, которая все-таки окончательно соскользнула с волос, и теперь они рассыпались по спине, словно тот песок, который сдувает с барханов бриз. Рамина не стала поднимать резинку – даже не остановилась. Она лишь снова рассмеялась и помотала головой, заставив волосы танцевать в ветре, а затем улечься, чтобы обнять ее за плечи.
«Рамина, подожди!» – хотел было крикнуть я. Хотел! Но не крикнул. Я только открыл рот, чтобы мысленно, про себя спросить: «А ты как считаешь, откуда берется ветер? И зачем он нужен Земле?»
Вздохнув, я тоскливо взглянул под ноги, где осталась лежать упавшая с волос резинка Рамины, нагнулся, чтобы поднять ее, и зажмурился – что-то ярко блеснуло, резанув меня по глазам. Поморгав, я присмотрелся: рядом с резинкой серебрилось полированное стекло, от которого отражалось солнце.
– Часы!..
За моей спиной уже стояли Коля с Женькой. Тоже остолбеневшие, как… два столбняка.
Коля быстро присел и хотел было подобрать часы, но я резко схватил их:
– Это Рамина нашла!
Коля удивился:
– Почему она тогда не взяла их?
– А она… не знает цену вещам.
– Чего-о?
– Невещественная она.
– Да они все равно не ходят, Коль. Утопленные. И ремень металлический. Тебе большие будут, – вставил Женька.
– Похожи на серебряные.
– Навряд.
