В солнечные дни на этом песке можно увидеть под водой рельсы. Ржавые рельсы настоящей железной дороги, которая когда-то рассекала широкий пляж. Каким, наверное, огромным был этот пляж, если по нему ходил поезд! Теперь рельсы проглочены морем и покоятся в его животе, убаюканные, укрытые шевелящимися в волнах песчинками.
Глядя на пасмурную поверхность воды, Ромка с содроганием вспоминал мамины рассказы о черном поезде. Довоенном паровозе, которого она боялась в детстве. На акварельном фоне моря и песка он казался заколдованным чудовищем или колдуном в железном панцире. Из ноздрей вырывался клубами страшный угольный дым, пачкая чистое небо чернильными кляксами.
Ромка так часто прокручивал в голове этот образ, что черный паровоз из маминого детства стал преследовать и его. Не раз он снился Ромке в кошмарах. В этих страшных снах он всегда появлялся внезапно, когда еще совсем маленький Ромка-карапуз играл с ведерком и лопаткой у воды.
Огнедышащий исполин мчался на него, отрезая железной дорогой путь к спасению – путь домой. Испуганный Ромка, как и сейчас, стоял во сне по щиколотку в воде, в метре от рельсов, от страшной, надвигающейся опасности. Но ему не хватало сил перепрыгнуть их, чтобы оказаться на широком, сухом, солнечном и безопасном пляже, с которого вела тропинка к дому, – ноги увязали в мокром песке. Беспомощный, он оставался на крошечной полоске между рельсами и морем.
В море тоже не было спасения: маленький Ромка не умел плавать. Отчаянным усилием он выбирался из вязкого, топкого песка и все-таки бросался в прибой, потому что не было, не было другого пути. Он пытался бежать в доходившей до колена, а затем до пояса светлой и спокойной ряби – безопасная, играющая бликами, она успокаивала и обещала защиту, но толща воды оказывала сопротивление, и каждый шаг давался слишком тяжело – так медленно, что Ромка не мог отдалиться от надвигающегося состава. Ноги вдруг проваливались в донную яму, и вода, едва доходившая до пояса, накрывала его с головой. Кое-как оттолкнувшись, он выныривал на поверхность и нащупывал носками место, где песок шел в гору, – значит, там снова мелко и можно будет бежать дальше.
Выбравшись на мелководье и едва успев отдышаться, Ромка вновь оборачивался к пляжу – и тут происходило самое страшное. Черный паровоз, тянущий за собой вереницу таких же черных вагонов, внезапно сходил с рельсов. Но он не падал, завалившись набок, нет. Он продолжал мчаться по песку. А потом – о ужас! – дойдя до кромки прибоя, несся по воде. Прямо сюда! На Ромку!
…Ромка помотал головой. На этом он обычно просыпался. Где-то в глубине желудка засел неприятный комок тревоги. Предательская трусость, которой стесняешься после страшного сна. Казалось, мамин паровоз может появиться из-под воды, обдав Ромку брызгами и сверкнув прожектором и буферными фонарями, несмотря на то что был полдень.
На следующий день я так и не пришел к дяде Вите, хоть и обещал. Закрались в душу какие-то малодушие и робость – почему-то я стеснялся просто прийти и постучать в дверь. Надумал себе… А Коля не постеснялся.
– Здорóв! – приветливо сказал он, когда я открыл ворота.
Щуплый и белый, с каким-то землисто-болотным оттенком кожи вместо загара, которому уже пора было проявиться, он был одет в модные купальные шорты в клеточку. Не то что я, в своих вечных обрезанных джинсах с улыбающейся мордочкой, которую я еще в прошлом году нарисовал шариковой ручкой над коленом! На плечо Коля закинул полотенце «с пальмами» и очевидно держал путь на пляж.
– Папа просил передать, что нечего в такой солнечный день сидеть дома. «Хватайте, – говорит, – друг друга за шиворот – и вперед на море.» Он, кстати, просил извиниться. Сказал, не сможет сегодня нас отвезти: по работе что-то там срочное прислали.
– Солнечный день?! – хмыкнул я. – Здесь все дни такие. Двести пятьдесят с чем-то солнечных дней в году.
– Ну… – Коля пожал плечами. – Для тебя это – обычное дело, а мы-то в Питере живем. Поэтому…
«Поэтому ты такой зеленый! Даже не синий, а зеленый!» – хотелось вставить мне. Я прикусил язык, чтобы невзначай не вырвалось. Почему я такой вредный? Что мне сделал этот милый и вежливый Коля? Почему он так раздражает?
Коля тем временем продолжал:
– Давай, бери полотенце и пойдем. Только сегодня уже сюда, поближе, пешком.
– Не, – отмахнулся я, – у меня другие планы. Вон, видишь, модель парусника стоит на солнце. К обеду высохнет – начну мелкие детали приклеивать. Кормовые фонари, флаги, ванты…
Я повернулся, чтобы показать ему корабль, и вдруг увидел краем глаза Рамину. Она была в длинном сарафане – черном, с ярко-розовыми тюльпанами, и придерживала рукой шляпу с огромными полями, которую то и дело пытался сорвать с головы горячий, сухой степной ветер.
За ней шел Женька. Не просто шел, а нес ее сумку. Вряд ли это была его сумка – из цветастых лоскутков. Чувствовался рукодельный стиль Розы и Рамины, которые любили шить. Я знал, что они даже старые тапки не выбрасывали – обшивали оставшимися от платьев обрезками ткани, и тапки выглядели как новые, даже лучше.
