– А эти двое… Что, тоже с тобой? – как можно более равнодушно спросил я.
Коля не успел ответить.
– Привет! – Женька улыбнулся своей обворожительной улыбкой и помахал. – Идешь на море?
Что-то в его жесте выдавало тайное желание, чтобы я не шел. Он явно не был рад моей компании.
– Иду! – снова свредничал я. Раз Рамина идет, то и я…
– Ой, парусник!.. – вырвалось у нее, когда она заглянула во двор.
Ну вот! А я хотел сделать сюрприз, ведь у нее скоро день рождения.
Вообще мы не очень-то общались с Раминой. Даже толком не разговаривали. Просто я видел ее иногда у нас в гостях – она сидела за столом рядом с Розой, такая вежливая, вся «по этикету». Но я знал, что она любит корабли. Целыми днями она могла просиживать на краю пирса, болтая ногами и глядя на светло-зеленую воду, прозрачную, как огуречный сок. Я много раз видел ее и в порту, неторопливо бредущую от яхты к яхте. Но никогда, никогда не подходил – стеснялся. А Женька – он вон какой. Не побоялся зайти к ней, позвать. Еще и сумку тащит.
– Это корвет, – процедил я сквозь зубы, чтобы не выдать досаду. И чтобы она не догадалась.
– Я знаю! – отрикошетила она и резко развернулась на пятках.
Длинный каштановый хвост хлестнул ее по спине, чуть было не задев и мое лицо. Я почувствовал запах ее кудрей – так пахнет специя, которую Роза раскладывает по шкафам от моли, – гвоздика, кажется. Она и бабушке приносила. Они так красиво переливались медовыми бликами, похожими на капельки застывшей смолы на черешневых деревьях… Волосы, не специи.
– Я только возьму полотенце! Идите, я догоню.
Естественно, только мы пришли на пляж, как Женька сразу же нашел сердолик – даже не останавливаясь, просто так подобрал, по дороге. Огромный такой булыжник, с ладонь. Он тут же отдал его Рамине. Она улыбнулась, поблагодарила, но не взяла. Женька хладнокровно и уверенно положил камень в ее сумку – он ведь ее нес.
Коля сразу же начал ныть:
– Какой камень, Рами-и-ин! А он тебе точно нужен? Просто мы с отцом давно сердолики собираем, но такого большого я еще не видел. Он бы нам пригодился – отец мозаичную лампу делает. Этот можно было бы приклеить в центре – будет по-настоящему светиться. Приходи как-нибудь, я покажу его работы с мозаикой!
Рамина кокетливо посмотрела на него через плечо:
– Вообще-то подарки нельзя передаривать.
– Ну тебе же он не очень нужен, – продолжал канючить Коля. – И Джон не против. Да он тебе еще найдет таких штук двадцать. Он может! Правда, Жень?
Женька только равнодушно пожал плечами. А что ему еще оставалось? Не скажет же он, что против. Это было бы слишком.
Рамина тоже пожала плечами и остановилась. Поравнявшись с ней, Женька снял с плеча сумку. Она пошарила в ней рукой, нащупала на дне камень и, молча улыбнувшись, протянула Коле.
– О-о! – Он просиял. – Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо!!!
Я шел чуть позади и смотрел на это как на какой-то фарс. «Еще немного – и он в пляс пустится», – промелькнуло в голове.
Все это утро я чувствовал себя призраком, который наблюдает за миром живых откуда-то сверху. Цирк и два клоуна: Женька, который строит из себя донкихота перед Раминой (хотя ей стоило бы посмотреть на него, когда девчонок нет рядом), и этот… Колямба, сын художника, модный питерец, такой себе франт-бант, который, однако ж, выходя из воды, дрожит и трясется, как гусь перед Рождеством.
Никто из наших мальчишек отродясь не вытирался на море полотенцем – обычно нам даже лень было таскать его с собой. Если и брали, как сегодня, то в качестве подстилки. И уж тем более никто из нас не мерз среди лета от воды восемнадцати градусов. Мы с Женькой спокойно и гордо выходили из моря, покрытые россыпью сияющих капель, – полуденное солнце быстрее полотенец высушивало и согревало наши мокрые загорелые спины. Как раз после одиннадцати и до четырех оно считалось злым, не позволяющим всяким белоснежкам-неженкам находиться под своими свинцово-раскаленными лучами, привычными для нас, местных.
Колямба же выбегал из прибоя с видом упавшего в ледяную прорубь кота. Пока он трясущимися руками судорожно расправлял влажное, соленое полотенце, его бил крупный озноб, фиолетовые губы не слушались, выговаривая слова, а зубы выстукивали азбуку Морзе. После каждого купания он по десять минут лежал на животе, накрывшись с головой, молчал и трясся.
Зато когда Рамина достала из сумки бутерброды с маслом и медом, Коля слопал их почти все в одиночку. Женя съел только один, Рамина есть не стала, а меня самого чуть не стошнило: жирное, тающее на солнце масло, стекающий по хлебу теплый мед – такое хорошо есть зимой у печки, с чаем, но не в жару.
После второго купания мы бросили шлепанцы с полотенцами и побрели по пляжной косе вдоль кромки колючего синеголовника, удерживающего своими корнями песчаные дюны. Волны сухого ракушечного песка, оставленные ветром, а может быть, морем, жгли голые пятки, как гигантская адская сковорода. Конечно, это надо было додуматься – пойти босиком, без тапок!
