– За тремя чистокровными сразу? – удивился Эдвард, протирая рот салфеткой. – Как ты это себе представляешь? Да и зачем?
– Люмьер Уолдин копает под меня и сдаёт Готье. Конечно, я хочу раскопать что-то и на самого Уолдина, – мрачно ответил Скэриэл.
– Что за триада? – спросил я, усаживаясь за стол.
Руки и плечи ныли после долгого мытья полов. В этом доме слишком много комнат и ещё больше пыли. Есть совсем не хотелось, поэтому я лениво ковырялся вилкой в тарелке, что не ускользнуло от Эдварда. Стоило отдать ему должное, он недурно готовил, но сейчас у меня не было аппетита.
– Скэриэл так называет Гедеона, Оскара и Люмьера, – объяснил Эдвард, пододвинув мне бутылку холодного пива. – Троих разом.
– Ага, – кивнул Скэриэл, – три чистокровки в одной команде.
«Чистокровки». Скэриэл редко использовал это ругательство.
– Нас тоже трое, – сказал, скорее ради поддержания разговора, а не из любопытства. – У нас тоже есть название?
– Конечно, – авторитетно заверил Скэриэл, махнув вилкой. Он указал на Эдварда – Ты. – Следом на меня. – Ты. – А затем на себя. – И я. Мы втроём состоим в Союзе проклятых. Как проклятые поэты из моего сборника. Подождите…
Бросив вилку, он ринулся в гостиную к кофейному столику, мимоходом сшиб очередную стопку книг – и вернулся с потрёпанным томиком в порванной, но неумело склеенной скотчем обложке. Я видел его прежде и даже читал оттуда вслух стихи. Да и про сам этот «союз», кажется, уже слышал.
Мы с Эдвардом переглянулись. Он открыл свою бутылку пива и молча сделал большой глоток, зная, что Скэриэл может в любую минуту отобрать напиток и прикончить его в два счёта.
– Вот, слушайте. – Скэриэл поднялся на стул и громко зачитал: – «Для их творчества характерно, с одной стороны, изображать изнанку жизни, острые муки непризнанности, ощущение заката цивилизации и конца эпохи, спасение от житейских бед в самоиронии, с другой – трогательные, реалистические по сути картины окружающего мира и глубоких душевных переживаний». По-моему, это очень про нас!
– Чудесно, а теперь слезь со стула и доешь, – проговорил Эдвард, сделав ещё один глоток.
Скэриэл послушно слез и схватил вилку.
– Мы все с вами чернокровки, чернь для Октавии, не так ли?
– Не упоминай это слово. – Эдвард скривился. – Это ругательство.
– Чернокровки? – уточнил Скэриэл, невинно хлопая глазами. Конечно, он знал значение этих слов.
– И чистокровки тоже, – дополнил Эдвард.
– Хорошо, папочка. – Скэриэл потянулся за его пивом, но Эдвард ловко отодвинул бутылку. – Эй, я тоже хочу.
– Сначала доешь пасту.
– Но Джерому ты сразу дал пиво, – обиженно процедил Скэриэл.
– Он не был два дня назад при смерти. – Эдвард стойко выдержал его сердитый взгляд и, улыбнувшись, добавил уже мягче: – Поешь. Ты плохо питаешься. Я для кого весь вечер готовил?
Я никогда не мог до конца понять их отношения. Иногда они шутили и смеялись, Скэриэл мог запрыгнуть Эдварду на спину, и они вместе бегали так по всему дому, громко крича и пугая соседей, а иногда – собачились, как супруги после сорока лет брака, и могли сутками не разговаривать друг с другом. Но так или иначе, их взаимопониманию я иногда завидовал.
Скэриэл демонстративно намотал большую порцию спагетти на вилку и запихнул всё в рот, громко чавкая. Сметя всё за три подхода, он отодвинул пустую тарелку, положил голову на стол и выжидательно посмотрел на Эдварда.
– Доволен?
– Доволен, – подтвердил Эдвард, поднимаясь. Он достал из холодильника бутылку, открыл её с громким щелчком и передал Скэриэлу.
– За Союз проклятых! – произнёс Скэриэл, поднимая пиво. Мы втроём чокнулись стеклянными горлышками.
Эдвард забрал пустые тарелки и начал мыть посуду.
– Так вот, мы с вами, как эти самые поэты, тоже словно с изнанки жизни, переживаем острые муки непризнанности, ощущаем закат цивилизации и конец эпохи, – отпив немного, зачастил Скэриэл.
– А что они в этом союзе делали? – спросил я.
– Стихи писали, иногда под псевдонимами. – Скэриэл вдруг стал серьёзным. – Устраивали попойки в трактирах. Проводили ночи в публичных домах.
– Чем это отличается от повседневности в Запретных землях? Только стихов не хватает, – заметил Эдвард.
– Нет, нет, нет. – Скэриэл помотал головой. – Они просто хотели творить и быть счастливыми.
– Что же им мешало? – спросил я.
– Общество.
Я взял сборник, чтобы внимательнее изучить. Там были фамилии, о которых я впервые слышал. Немного помолчав и сделав ещё глоток, Скэриэл продолжил:
– Они бунтовали против порядка, морали и религии. Поль Верлен был первым, кто написал об этом.
– Поль Верлен был полукровкой? – уточнил Эдвард, возвращаясь за стол и закуривая.
– Он был чистокровным. У него было всё – деньги, слава, красавица жена и ребёнок.
– Так чего ему не хватало?
Скэриэл долго, пристально смотрел на него, прежде чем ответить.
– Того же, чего нам всем. Свободы.
– Я вам серьёзно говорю, – не унимался Оливер, понизив голос. – Он внезапно появился и так посмотрел на Бернарда, что тот даже пикнуть не успел.
