Мы опустили труп в яму и закопали. Вышло уже быстрее. К рассвету дело было сделано. Я валился с ног от усталости, но Скэриэл был бодр и полон сил.
– Иди поспи, – предложил он, когда мы вошли в дом: оба грязные, потные, с лопатами в руках.
– А ты?
– Хочу прибрать до открытия.
Я был так измучен, что не осталось сил на споры.
– Ладно. – Я медленно двинулся по лестнице, как вдруг он меня окликнул:
– Джером?
Скэриэл поднялся за мной, притянул к себе и крепко обнял.
– Спасибо, – тепло шепнул он.
– За то, что остановил его? – уточнил я, стоя столбом.
За то, что не сбежал, как трус? Не бросил наш дом? А ведь такие мысли у меня были.
– Нет. – Скэриэл стиснул меня крепче. – Спасибо, что остался жив.
Оркестр играл очередную симфонию Бетховена. Музыканты были в тёмно-синих костюмах и украшенных чёрными перьями пилотках. Под высоким расписным потолком исполняли трюки воздушные гимнасты в белых, сверкающих в темноте костюмах, а вокруг, огибая весь зал, под потолком парили два огромных дирижабля. Один двигался по часовой стрелке, второй – против. Они пересекались каждые полчаса, возвещая об этом взрывом конфетти. Гости только и успевали, что вовремя прикрывать ладонями бокалы. Тут и там слышались восторженные вздохи.
В центре, на небольшом помосте, факиры создавали из огня гигантские фигуры: двухметровых огненных тигров и львов, временами прыгавших над головами гостей и издававших безмолвный рык; грациозных фениксов с пламенным оперением; бабочек, порхавших с подноса на поднос и похожих на искристые бенгальские огоньки. К ним лучше не протягивать руки – можно получить ожог, о чём предупредили с самого начала фаер-шоу.
Я не приближался к факирам, предпочитая смотреть издалека. Меня пугал огненный лев, слишком напомнивший того, которого создал из тёмной материи Гедеон. Огромный хищник прыгал через круг пламени, грозно бегал по помосту, держа зрителей у импровизированной сцены в напряжении, свирепо рычал на факира, всё так же не издавая ни единого звука, и тот эффектно усмирял его ударами пылающего хлыста.
– Великолепно, – восхитился чистокровный, стоявший впереди; он похлопал и обратился к остальным: – Вы это видели? Прямо как настоящий.
Факир взмахнул рукой, и лев обернулся птицей, встрепенулся, широко раскинул крылья и взмыл ввысь, а после ринулся на гостей, которые в ужасе вскрикнули. Факир взмахнул ещё раз, и птица исчезла под бурные аплодисменты и возгласы облегчения, так и не задев зрителей.
На рождественском маскараде правили три традиционных цвета – серебряный, золотой и красный. Сверху крупными хлопьями падал снег, но не долетал до нас, а растворялся прямо на глазах. Он никак не беспокоил гимнастов, из чего я сделал вывод, что снег – не более чем световое шоу. Рядом с оркестром стояла пышная нарядная ель, макушкой достававшая до потолка. Под елью высилась гора подарков в ярких упаковках.
Из года в год программа рождественского бала менялась: в прошлом были русалки, фонтаны и киты изо льда, в этом темой стал цирк во всех его проявлениях. Неизменным оставалось одно – все гости надевали маски, пряча лица. А ровно в полночь мы были обязаны снять их и открыться друг другу.
Маски чистокровных заранее изготовлялись по индивидуальным дизайнам. Они не повторялись: у одних маски были вычурные, расписные, с пышными перьями и лентами, другие предпочли более скромные варианты и обошлись позолотой. На золотой маске одной чистокровной красовались розовощёкие ангелы в стиле потолочных фресок Трогера. На маске у другой я разглядел балерин, копию «Голубых танцовщиц» Дега.
Мама любила рождественский бал, и ей нравилось наносить собственные рисунки на маску.
«А здесь у нас будет Луна. – Она улыбалась мне; на её носу и щеках сверкали блёстки. – Тебе нравится Луна? Могу ещё нарисовать Землю. В этом году на каждой нашей маске будут планеты Солнечной системы. Отцу я нарисую Марс. – Мама говорила шёпотом, а я наблюдал за переливами блёсток на свету. – Ты ведь помнишь, что на его маске рисовать нельзя? Таковы правила для старейшин, но я нарисую незаметно, чтобы только мы знали об этом. Здорово, правда?» И как бы больно ни было, я с нежностью вспоминал её руки, испачканные в жёлтой краске. Золото на светлой коже. Пальцы в розовом, а локти в белом – она неаккуратная, но такая забавная. Чесала нос, и блёстки оставались на пальцах, смешиваясь с краской. Она тянула ко мне руку, ласково гладила по щеке, а я уже чувствовал, как окрасилась и моя кожа.
Я мотнул головой, отгоняя воспоминания.
– Я думал, ты будешь под домашним арестом, – проговорил Леон, подходя с бокалом какого-то оранжевого напитка.
Он был в смокинге с чёрной шёлковой сорочкой и белой бабочкой. Я впервые видел его в тёмном костюме. Расписную серебряную маску он держал в руке.
– Сам удивляюсь, – раздражённо ответил я, хотя собирался не подавать виду, как мне претит это мероприятие. – И кстати, как ты меня узнал?
Свою маску я старался лишний раз не снимать, чтобы не привлечь ещё больше внимания, но, кажется, это мне плохо удавалось.
– Ты один стоишь в стороне с кислой миной.
