– У тебя были? – изумлённо проговорил я.
– Нет, но я был бы не против. – Скэриэл рассмеялся в темноте.
– Это странно, – покачал головой я. – Большая разница в возрасте.
– У каждого свои вкусы, – задумчиво отозвался он.
– Какие у тебя? – спросил я без задней мысли.
Ох, зря. Скэриэл рассмеялся снова, теперь лукаво:
– Ну-у… Например, мне нравятся милые, строптивые чистокровные, слишком много переживающие о других.
– О боже. – Я откинулся на подушку и зажмурился.
Я не хотел думать об этом, но снова думал. С каждым днём видел яснее: мой мир и мир Скэра разделяет пропасть. У полукровок в Октавии нет шансов сравняться с чистокровными по правам – а значит, такая любовь и дружба обречены. Кто-нибудь вроде моего отца обязательно унизит Скэриэла. Назовёт отбросом, даст пощёчину. Удивительно, что он всё ещё к нам тянется. Не стал таким же злобным и замкнутым, как Джером. Поддерживает меня, помогает Оливеру, волнуется за Леона. Может, он просто верит в то, что сможет перепрыгнуть пропасть. А я бы хотел построить мост.
Правда о моём происхождении даёт мне шанс, разве нет?
– Ты сам спросил. – Он, всё ещё хихикая, навис надо мной и вгляделся в лицо. – Ты же не решил, что я про тебя? Или что задумал отбить твою Оливию?
– Отвали. – Я прикрыл лицо руками. Мне не хотелось больше шутить. – Ничего я не решил! А она уж точно не моя и в тебя никогда не влюбится!
– Так чего ты занервничал? – не унимался Скэриэл. – И почему это нет?..
– Давай сменим тему, – взмолился я, когда он схватил мои руки и убрал от лица. Опять некстати вспомнил, как Оливия угрожала мне из-за Скэра. Но рассказать это значило отвратить его ещё и от моих друзей.
– Да ты засмущался? Или заревнова-ал?
Понятия не имею. Моё сердце часто-часто забилось, будто я бежал марафон.
– Я тебя сейчас с кровати скину, придурок, – выдал я, мечтая об одном: укрыться от его весёлого, тёплого взгляда. Щёки горели.
– Напугал. – Скэриэл прижал мои руки к подушке, наклонился и прошептал: – Сделаешь это, и я достану тебя своими интимными историями. Я тебе рассказывал о том, как потерял девственность? Уверен, ты после этого от стыда спать не сможешь неделю.
– Фу, Скэриэл, только не это! – прошептал я сквозь слёзы, смех и чувство отвращения.
– А вот теперь и я тебя напугал, – улыбнулся он, отпустил мои руки и лёг рядом. Но смотреть не перестал. – Если серьёзно… я даже рад, Готи. Правда. Рад, что ты делишься тем, что тебя тревожит, хоть с кем-то. Ещё когда мы познакомились, мне показалось, что ты очень одинок.
Смеяться больше не хотелось.
«С кем-то. Хотя и не со мной». Я почти услышал это, как если бы тоже читал его мысли, и не нашёлся с ответом. Просто закрыл глаза.
Скэр принялся болтать дальше, уже о чём-то своём. Я почти не слушал. Я снова думал о своих границах, о том, как хотел бы разрушить хотя бы часть из них. Ради него.
Но не мог.
Я был счастлив увидеть Оливера. Он выглядел поникшим, исхудавшим и с мешками под глазами, но при встрече искренне улыбался нам.
– Меня заперли дома, оставив без связи, так что я сейчас чертовски рад вас видеть, – прошептал он, обнимаясь.
Мама Оливера отпустила его в спортивный зал после того, как мы с Леоном потратили два дня на уговоры и обещания, заверив, что физическая тренировка ему сейчас нужна как никогда и что он будет под нашим неусыпным наблюдением. Она согласилась только на условиях, что сама привезёт и заберёт сына после тренировки. Мы были согласны на всё.
Устало выдохнув, Оливер снял с рук утяжелители, каждый весом по килограмму, и проворчал:
– И это надо постоянно носить? Кошмар. Десять минут, и у меня уже всё болит.
– У меня тоже. Не понимаю, как Леон это выдерживает, – тяжело вздохнул я, сев на полу по-турецки. Последовав примеру Оливера, избавился от неудобной ноши и теперь болезненно разминал кисти рук.
Леон сидел перед нами в поперечном шпагате с утяжелителями на ногах и ловко разминался: сначала опускался вперёд правым плечом, почти касаясь пола, удерживал тело в такой позе пять секунд, затем возвращался в исходное положение, чтобы сделать вдох и приняться за левое. Оливер с восторгом наблюдал за тем, как напрягается тело Леона – сильное, гибкое. Он казался крепким и в тоже время изящным и грациозным.
Я ничего не понимал в балете, но знал одно: Леон Кагер – потрясающий танцор. То, как он управлял своим телом, какие у него получались прыжки, – тут нам только и оставалось, что молча восхищаться. Оливер вычитал в еженедельном выпуске газеты – после того, как прогремела премьера «Щелкунчика», – что у Леона «сочетание природной харизмы, актёрского таланта и виртуозной техники», а ещё «артистичность, мягкая пластика движений, тягучесть и выразительность изгибов тела в танце». Известный критик пророчил Леону большое и светлое будущее в театрах Октавии.
– Готье, ты в курсе, что мы учимся со знаменитостью? – пошутил Оливер, пока Леон нас не слышал. – Пора брать автографы.
– Габриэлла нас опередила. У неё три автографа Леона, – авторитетно заверил я.
– Она его поклонница? – удивился Оливер.
– Хуже. Кажется, она в него влюблена.
Леон выпрямился и улыбнулся нам.
