Из двух главных философов Древнего мира симпатии Средневековья были скорее на стороне Аристотеля, чем Платона. Эпоха, стремившаяся во что бы то ни стало примирить своих авторитетов, нашла бы утешение в тех современных писателях, которые минимизируют различия между ними и напоминают нам, что Аристотель временами бывает вполне платоническим. Тем не менее они не одно и то же, и предпочтение Средневековья сознательно отдавалось Аристотелю. Гиббон утверждал, что арабы приняли философию Стагирита[200], потому что она была «одинаково понятна или одинаково неясна для читателей всех эпох», в то время как «Платон писал для афинян, и его аллегорический гений слишком тесно связан с языком и религией Греции»[201]; но это еще не вся история. Вероятно, сказать, что средневековый ум имел естественную тягу к Аристотелю, поскольку этот ум был рано сформирован аристотелевской логикой Боэция, было бы уходом от ответа на вопрос, но верно то, что более поздние века с жадностью обратились к диалектике Аристотеля и встроили себя в рамки его мысли. Дискурсивный метод Платона, позволявший его уму свободно играть предметом в форме диалога, так и не смог полностью прижиться в Средние века. В единственном широко известном тогда произведении Платона, «Тимее», содержится относительно мало диалогов. Аристотель же, благодаря своему лаконичному, четкому и систематичному стилю изложения, пришелся по вкусу эпохе, которая любила наставления и учебники и находила их под именем Аристотеля почти во всех областях философии и науки. «Отец учебников» без труда превратился в «прадеда толкователей» – так естественно его произведения поддавались изложению, комментированию и толкованию. Более того, он пришел через арабов: был истолкован их комментаторами и превознесен философами. В эпоху немногочисленных авторитетов он отвечал за большую и высшую часть знаний, легко превосходя всех остальных. Неудивительно, что Аристотель так рано стал «князем философов», «учителем тех, кто знает»[202].
Тем не менее тонкая струйка платонизма проходит через все Средние века, иногда расширяясь в недолговечные школы, и так случилось, что наиболее активный период средневекового платонизма приходится на XII век. Не то чтобы эта эпоха внесла значительные дополнения в корпус доступной платонической литературы. Например, переводы «Менона» и «Федона», сделанные Аристиппом из Катании около 1156 года, не имели большого влияния, несмотря на то, что сохранилось около дюжины рукописей и единственным другим платоновским диалогом, непосредственно доступным тогда Западу, был «Тимей» или, скорее, его первые 53 главы в переводе Халкидия IV века с сопровождающими его комментариями. Знакомство с Платоном было в основном косвенным, через Цицерона, Боэция, Макробия, Апулея и Августина, а в последние годы века – через переводы с арабского кое-каких неоплатонических сочинений. Хотя о нем всегда упоминают с большим уважением, в Средние века Платону не везло, и все потому, что он не был непосредственно доступен. Эта эпоха ничего не знала о Платоне-писателе и очень мало знала о Сократе-человеке. В то время как Ансельм Кентерберийский имел определенное духовное родство с Платоном, платонический идеализм XII века был представлен главным образом Шартрской школой. Ее главными платониками были Бернард и Теодорих Шартрские, Гильом Коншский и Жильбер Порретанский. К ним можно также отнести таких писателей, как Аделард Батский, Бернард Сильвестр и Герман Каринтийский, последний ученик Теодориха Шартрского, а также авторов некоторых анонимных трактатов по космологии. Бернарда Шартрского, чьи труды утеряны, Иоанн Солсберийский называет самым совершенным платоником своего времени. Он развивает учение о вечных идеях, из которых происходят «рожденные формы» (
