Бернард Шартрский, щедрый источник словесности в нынешней Галлии, следовал своему методу и, разбирая авторов, показывал то, что было просто и попадало под общие правила: грамматические фигуры, риторические украшательства, уловки софистики. И когда тема его собственного урока затрагивала другие области, он ясно рассказывал и о них, но делал это мудро, не уча всему сразу, но, соразмерно возможности слушателей вместить это знание, распределял по времени должную меру предмета. И поскольку красота речи зависит от правильности (то есть от должного соединения прилагательного или глагола с существительным) или от метатезы (то есть от изменения по необходимости значения выражения), он стремился использовать любую возможность, чтобы заложить именно эти знания в головы своих слушателей.
А поскольку упражнениями укрепляется память и обостряется ум, он заставлял, одних предупреждениями, других поркой и наказаниями, постоянно заниматься подражанием тому, что они слышали. На следующий день от каждого требовалось воспроизвести часть того, что они услышали днем ранее, иногда больше, иногда меньше, поскольку «завтра» для них было продолжением «вчера». Вечернее занятие, называемое «склонением», столь много времени уделяло грамматике, что тот, кто посвятил бы такой зубрежке целый год, овладел бы техникой речи и письма и не мог бы не знать значений общеупотребительных выражений, если только он не был необыкновенно туп. (Впрочем, тема вечернего занятия служила для морального и религиозного наставления и завершалась шестым покаянным псалмом и молитвой Господней.)
Мальчикам, упражняющимся в подражании прозе и поэзии, он зачитывал поэтов или ораторов и призывал следовать по их стопам, указывая на сочетания слов и изящество формулировок. Но, если кто-либо, дабы блестяще сделать свою собственную работу, присваивал чужое, он обнаруживал и разоблачал кражу, хотя часто обходился безо всякого наказания. Если же качество работы было совсем низким, то он со снисходительной мягкостью предписывал виновнику придать произведению форму, действительно похожую на произведения древних авторов. Того, кто подражает предшественникам, он призывал стать достойным подражания для преемников.
Обучая азам, он говорил и о следующих вещах, которые затем закреплял в головах учеников: насколько важно соблюдать последовательность слов; какие украшения и выбор слов достойны похвалы; где речь скудна и как бы истощена, а где приятно богата, где же неумеренна и как во всем этом соблюсти предел умеренности. Историей и поэзией, как он учил, нужно заниматься усердно, но без понуждения. Он настоятельно требовал, чтобы каждый из учеников ежедневно что-либо запоминал. Но он учил их избегать излишеств и довольствоваться тем, что можно было обнаружить у известных писателей… И поскольку во всем начальном обучении нет ничего более полезного, чем привыкнуть делать то, что со временем должно превратиться в мастерство, они ежедневно сочиняли прозу и поэзию и обучались путем взаимных сравнений[97].
Такая терпеливая и давняя преданность классическим авторам, «единственному источнику образованности», обрела во времена Иоанна Солсберийского своих противников, и к XIII веку грамматика снова отступила на позицию всего лишь одного из свободных искусств, ограниченного единственной задачей – обучать латыни в практических целях. Искусства (
Три окончанья в прямом падеже в склонении первом:
Также и первая глава «Грецизмов», берущих свое название от раздела о греческих производных и написанных автором, не особо знакомым с греческим языком, начинается с эвфонического изменения (v, 1, 2):
Правило гласит, что часто гласные сменяют друг друга,
А
