Итак, господа, мы начали и закончили эту книгу – как знают те, кто посещал занятия, – за что мы благодарим Господа, Пресвятую Деву и всех святых. В этом городе существует древняя традиция: когда книга прочитана, нужно отслужить мессу Святому Духу, и это хорошая традиция, которую необходимо соблюдать. Но также есть обычай, согласно которому доктора по окончании книги должны кое-что поведать о своих планах: расскажу и я, но не все. В следующем году я, как и положено, буду читать ординарные лекции – но не экстраординарные, поскольку студенты платили неохотно, они хотели выучиться, но не заплатить. Как говорится: «Все жаждут знаний, но никто не хочет за них платить». Мне больше нечего добавить, кроме как отпустить вас с Божьим благословением и просьбой пойти на мессу[137].
Труды болонских глоссаторов составляют значительную и весьма важную часть интеллектуальной жизни XII века, одновременно занимая почетное место в общей истории европейской мысли. Они не только подготовили почву для будущих поколений, очистив и истолковав текст в свете овладения всем «Сводом», но и первыми обратились к диалектическому методу, что в условиях работы над строго ограниченным по объему материалом неудивительно для эпохи торжества логики. Если глоссаторам не хватало исторического и филологического инструментария современных ученых, их вины в этом нет. Они сделали что могли в условиях своего времени. И поскольку схоластика всегда была важным элементом права, эпохе схоластики было чем заняться на этом поприще и что передать другим векам. Даже в худшем своем проявлении их метод сводился к комментарию, а не к иносказанию. Опасность такого подхода заключалась в его чрезмерной утонченности и изощренности, эту паутину учености лорд Бэкон описывал как «заслуживающую восхищения за изящность и мастерство, но не за содержательность или полезность». Эта опасность гораздо меньше в таком конкретном предмете, как право, нежели в метафизике, – в любой дисциплине на ранних этапах она меньше, чем на поздних; и в XII веке ее было ощутимо меньше, чем во времена постглоссаторов[138]. С другой стороны, даже если в те времена более поздние добавления и адаптация норм под текущие реалии еще не столь явно коснулись римского права, здравый смысл и понимание предмета присутствовали даже на ранних этапах – уже при Ирнерии римское право было связано не только с жизнью, но и с логикой. Современные юристы более всего восхищаются юридической техникой и ловкостью ума глоссаторов. Г. Рэшдолл изложил это так:
Во многих отношениях труды Болонской школы являются наиболее выдающимся достижением интеллектуальной жизни средневековой Европы. Безусловно, средневековая мысль обладала некой естественной склонностью к изучению и разработке существующего корпуса права. Ограниченность знаний о прошлом и материальном мире никоим образом не препятствовала овладению этой наукой, которая касалась только деловой и повседневной жизни. Юстиниан стал таким же авторитетом для юриста, как каноническая и святоотеческая литература – для теолога, как Аристотель – для философа, хотя в отличие от остальных у него был доступ к тексту на языке оригинала. Ему требовалось лишь понять, истолковать, развить и применить. Те самые тенденции, которые повели людей с их неограниченным природным стремлением по ложному следу в теологии, философии и, особенно, в естественных науках, указали верное направление в сторону толкования положений, покоящихся на авторитете законодателя. Почти суеверное благоговение перед «писаным словом» (
