– Я знаю. – Еще небольшой кусочек моей брони откалывается, но я должна сопротивляться. Поэтому я упрямо поднимаю подбородок, стараясь не смотреть в его сторону. – Это хорошо, что в Филадельфии мы друг другу врали. И хорошо, что ничего не было. Иначе я чувствовала бы себя униженной, учитывая, что мы с Линн работаем вместе.
– А мне жаль, что ничего не было, – негромко произносит Патрик.
Я больно прикусываю зубами щеку.
Но Патрик подходит ближе.
– Я готов был себя убить за то, что не взял твой номер телефона. А когда ты оказалась на этом благотворительном балу… – У него вырывается нервный смешок. – Не хочу быть пошлым, но мне показалось, будто вселенная пытается нам что-то сказать.
– Не приплетай сюда вселенную. И не делай, пожалуйста, вид, что это судьба.
Но он чувствует, что моя оборона слабеет. Шелестит его пиджак, и не успеваю я ничего понять, как он берет меня за руку. Я невольно сжимаю его пальцы в ответ. Потом пытаюсь отдернуть руку. Но тут же снова пожимаю. В сердце и голове у меня неразбериха. Я знаю, что должна уносить ноги, но не могу.
– Можно я тебе позвоню?
– Я… – Я закрываю глаза.
– Патрик?
Из церкви толпой выходят люди, и некоторые сворачивают к боковой стоянке. Я отлично вижу, как Линн Годфри, цокая каблуками, направляется к автомобилям, следом за ней семенят дети. Дети Патрика. Линн что-то шепчет им, гладит по голове мальчика, одетого в дорогой костюмчик крошечного размера. А сама вертит головой, пытаясь найти мужа. Еще я замечаю в толпе Уиллу… и вот она-то видит меня. При виде Патрика ее глаза превращаются в узкие щелки. Я поспешно с невинным видом отхожу от него.
Патрик и сам идет в другую сторону, но прежде адресует мне многозначительный, полный сожаления взгляд.
– Подумай об этом, Кит. Умоляю.
– Хм. – Я чувствую себя ужасно неловко, потому что Уилла не отрывает от нас глаз. Патрик трусцой бежит к стоянке. Удивленная Линн улыбается ему – она явно не заметила, что мы с ее мужем успели переговорить. Она берет его под руку, и вместе они подходят к белому внедорожнику «Порше».
Ко мне, сурово хмурясь, почти бежит Уилла.
– Кто это был?
– Да так… один. – Я чувствую, как кровь приливает к щекам. – Выражал соболезнования.
Уилла сдвигает брови. Возможно, чувствует, что я что-то недоговариваю. Обернувшись, она успевает увидеть, как Патрик и Линн вместе садятся в машину. Мне видно, как за ветровым стеклом Патрик шевелит губами. Пытается объяснить Линн, что делал за церковью? Или рассказывает, как он ее любит, и божится, что он – порядочный, честный человек – никогда не повел бы себя, как этот вероломный бабник Грег Страссер?
Он обманщик, хочется заорать мне. Я хочу возненавидеть Патрика. Но не могу. Сейчас я могу думать только об одном – о его пальцах, переплетенных с моими, о его губах, говорящих: я не могу без тебя. Я ужасная, ужасная и безнравственная, потому что, признаюсь честно, я, кажется, тоже не могу без него.
– Только посмотри, какое столпотворение! – На машине Кит (это «мерседес» бизнес-класса) я выруливаю к очередному забитому до отказа ряду парковки, едва не столкнувшись при этом с двумя мускулистыми парнями на гольф-мобиле из клуба «Блу Хилл». И в этом ряду все парковочные места заняты. – Не помню, чтобы в церкви было столько народу.
Кит сидит, не открывая глаз.
– В миллионный раз прошу, Уилла, просто поищи свободное место.
– Ладно, ладно. – Я еду дальше, приближаясь к клубу. На приборной доске что-то звякает, я не знаю, что это. После похорон Кит настояла, чтобы за руль села я, потому что она вся на нервах. Мне не дает покоя мысль о том, насколько на ее состояние повлиял тот клон Джорджа Клуни, с которым она уединилась за церковью.
Здание клуба – приземистое, скрытое плющом чудище с большими окнами, выходящими сюда, на стоянку. Хотела бы я забыть это место или хотя бы не помнить его так отчетливо, но оно, похоже, выжжено в моей памяти как клеймо. Мне было пятнадцать, когда отца избрали президентом Олдричского университета. Тогда он и решил, что наша семья должна вступить в клуб. Большая часть воспоминаний – о том, как я, сутулясь, сижу за гигантским дубовым столом в ресторане клуба и сквозь падающие на глаза прямые волосы смотрю, как хихикают и переглядываются, наблюдая за мной, опрятные девочки из моего класса. После таких походов, к которым мама относилась как к тягостной обязанности, она всегда наклонялась ко мне и шептала: «Боже, все эти людишки – просто мразь».