Десанж несся по улице. «Дед должен немедленно узнать обо всем! Если это то самое колье, то дело семнадцатилетней давности будет раскрыто! Ведь деда тогда обвиняли чуть ли не в том, что он прикарманил его. Хотя все обвинения и были сняты еще при жизни старой хозяйки ресторана. Но что это я так распсиховался? — Он начал наконец обращать внимание на окрики прохожих. — Ну, ничего — физическая нагрузка психам полезна!»
Он перешел на быстрый шаг, не доходя квартала до дома деда. Но у кафе на Дюкло вспомнил, что даже не предупредил того о своем визите. Уже достав трубку, Рене осознал, что мысли его несколько путаются, а появляться таким перед любимым дедом ему не хотелось…
И Десанж вошел в прохладу кафе, попросив официанта оставить за ним столик на улице, но не из центральных под зонтиками, а из тех, что стоят в стороне, отделенные друг от друга кадками с высокими ирисами, но прикрытые от солнечного пекла общим навесом крыши. Принимая заказ на минеральную воду в паре с горьким, без сахара, кофе, официант не преминул заметить, что именно оттуда вид затмения будет особенно хорош. Вежливо улыбнувшись в ответ, Десанж облегченно подумал, что его собственное помешательство, пожалуй, никому не бросится в глаза, — ведь даже официанты, одурев от наплыва посетителей, уже мелют всякую чушь.
«Да, будет лучше видно то, чего не видно — солнце-то скроется!» — Подумал инспектор, сворачивая к туалетным комнатам. Здесь он чуть не столкнулся с выходящим из туалета пожилым господином, но отработанная реакция полицейского привычно выручила его. «Тертый калач», — пронеслось в голове у инспектора, автоматически отметившего полную невозмутимость чудом не пострадавшего мужчины.
Вымыв лицо холодной водой и выходя на улицу, Рене увидел, что его несостоявшаяся «жертва» сидит за соседним столиком, но уже не в одиночестве, а с совершенно седым, крепким и поджарым стариком, в котором нетрудно было узнать Клода Десанжа, к которому и был устремлен столь стремительный бег его внука!
Немного понаблюдав из-за стеклянных дверей кафе, Рене Десанж понял, что оживленно беседующие старики примерно одного возраста и, скорее всего, господин напротив деда — его сослуживец. Рене был знаком с французским феноменом военного братства времен Второй мировой войны — не раз он наблюдал, как совершенно незнакомые между собой люди, случайно оказавшись рядом, моментально проникались глубокой взаимной симпатией и часами не могли наговориться, вспоминая и заново переживая свою героическую военную молодость.
Он уже собрался уйти незамеченным, чтобы не мешать старикам, но, увидев на своем столике запотевший стакан с минералкой, понял, что жажда сильнее вежливости. Тем более сейчас в нужную сторону направлялся официант, и, используя его спину как прикрытие, Рене быстро оказался на своем месте с вожделенным стаканом в руке. Густая стена по-вангоговски ярких ирисов надежно скрывала его от глаз соседей. «Кто знает, — подумал инспектор, — может быть, дед скоро освободится, а посоветоваться с ним необходимо, поэтому… Поэтому спешить некуда. Если, конечно, старики не проговорят неделю».
Десанж прислушался к их разговору. Речь действительно шла о военных годах — собеседник деда рассказывал, что он, шотландский американец по происхождению, будучи еще в молодости ярым поклонником французской культуры и истории, в годы Второй мировой приехал сюда сражаться в Сопротивлении, в знаменитой «Группе двадцати трех».
— Я отлично помню вашу группу, — оживленно сказал дед Рене. — Люди разных национальностей под руководством армянина Мисака Манушьяна.
— Макс Холл, мсье.
— Клод Десанж, очень приятно встретить почти сослуживца. Я тоже был в Сопротивлении. Сначала в Л ионе, потом в Париже.
— О, я знал Анну-Марию Десанж… — раздался взволнованный голос Макса Холла. Он заговорил быстро и громко, словно спешил узнать для себя что-то чрезвычайно важное… Но Десанж отвечал ему глухо и нехотя. Рене знал почему.
В рядах Сопротивления дед воевал вместе с бабушкой. Они были молоды, счастливы, влюблены друг в друга и в Республику. Дед рассказывал об этом Рене, и его слова подтверждали радостные лица на выцветших фотокарточках из семейного альбома… Даже в годы фашистской оккупации Десанжи увлеченно строили планы на послевоенное будущее, а в сорок четвертом был освобожден Париж, и казалось, что вот-вот войне наступит конец.
Но судьба распорядилась по-другому. Самые страшные испытания были еще впереди…
Двадцать пятого августа, когда в соборе Парижской Богоматери должно было состояться торжественное богослужение в честь освобождения Парижа, всю площадь перед собором неожиданно накрыл обстрел. Десанжи находились здесь же, на площади. Прикрыв собой случайно оказавшегося рядом с ней чужого ребенка, Анна-Мария была тяжело ранена и умерла на руках у мужа.
Жизнь тогда потеряла для Клода всякий смысл. Но в Лионе оставался их с Анной-Марией четырехлетний сын…
«Судьба была слишком жестока к деду, — с горечью думал Рене, прислушиваясь к разговору стариков. — Сначала она отняла у него любимую женщину, а потом — единственного сына…»