В тот день на ней был длинный балахон без рукавов, в котором она выглядела, на мой вкус, чересчур худощавой. Ряд широких металлических браслетов тянулся по ее левой руке вплоть до локтя. Я ходил за ней уже три часа — сперва она отправилась на Монпарнас, где забежала в небольшой спортивный магазин, из которого через несколько минут выскочила с увесистым свертком. Я уже знал, что моя дочь любит перемещаться по городу на роликовых коньках, — за эти дни я несколько раз с сожалением смотрел в спину быстро удаляющейся тонкой фигурке в длинных шортах и короткой облегающей маечке. Из магазина она вернулась домой, чтобы оставить там свою покупку, и через полчаса я с облегчением увидел, как она все в том же балахоне выходит на улицу — значит, на сей раз она не ускользнет. Мы поехали в Музей естественной истории. Я ожидал, что она отправится прямиком к зверинцу, но Флер, в полном соответствии со своим цветочным именем, бродила по ботаническому саду, то и дело останавливаясь, чтобы вдохнуть аромат очередного растения. Я подумал, что моя дочь, похоже, придает большое значение запахам, во время своих праздных шатаний по Парижу она то и дело заходила в парфюмерные магазины и могла провести там немало времени, поднося к лицу пробные флаконы, пока я, оставаясь незамеченным наблюдал за ней через витрину.
Из Ботанического сада мы вышли к мосту Аустерлица, спустились на зеленую набережную Святого Бернара, где Флер уселась на скамейку у самой воды и стала смотреть на проходящие мимо суда. Я не переставал удивляться ее характеру — в нем было невозможное сочетание прагматизма, любви ко всему экстремальному и вот такой способности сидеть и подолгу смотреть на воду, размышляя о чем-то своем. Наверное, так причудливо переплелись в нашей дочери черты Мари и мои собственные. Мне удалось занять столик в небольшом уличном кафе прямо на набережной, так что Флер теперь сидела ко мне спиной.
Почему-то мне было легче справляться со своим желанием заговорить с ней, когда я записывал происходящее — я уже не понимал, делаю это для Макса Холла или для себя. Во всяком случае, теперь я вел записи от первого лица. Я нарисовал в блокноте ее фигуру в балахоне и записал: «Она казалось мне легкой, как бабочка, и такой же изящной». Я вспомнил, как она наклонялась в Ботаническом саду то над одним, то над другим цветком. В самом деле как бабочка.
