В ответ она тряхнула своими кудряшками, что могло означать и «да» и «нет». Я смотрел, как Флер вошла в вагон, села на свободное место — рядом с какой-то женщиной, которая показалась мне странно знакомой — и достала журнал. Его яркая обложка пару секунд была видна мне, когда поезд отходил от станции.
Я вышел из метро с ощущением легкого беспокойства, причину которого никак не мог определить, я достал блокнот и записал: «Хочу, чтобы ощущение чистоты и света, исходящее от нее, проникло в меня как можно глубже и чтобы я мог сохранить его в моей душе навсегда».
Закрыв блокнот, я внезапно понял, что беспокоит меня: эта женщина, рядом с которой села Флер. И еще через секунду я осознал, что это была так долго и безуспешно разыскиваемая мною Роберта!
Мысль о Роберте пронзила меня как током. Это было слишком невероятно! Но теперь я уже не сомневался, что видел именно ее.
Обдумывая, что все это может значить, я незаметно добрался до дома, поднялся к себе и сразу же улегся в постель. Я слушал в темноте сопрано, доносившееся с нижнего этажа, и меня одолевали волнение и тревога.
Я испытывал невыразимую нежность к моей дочери. Мне хотелось быть с ней рядом, гулять, разговаривать или молчать — все равно.
«Наверное, ты просто стареешь, — сказал я себе, в который раз пытаясь разобраться в переменах, проведших со мной за последние несколько дней, — и поэтому отцовские чувства заслонили от тебя все остальное. И, может быть, ты разучился отдаваться урагану страсти, который все сметает на своем пути.
Ведь тогда с Робертой ты терял и рассудок, и, кажется, саму душу, растрачивая себя без остатка и наслаждаясь собственным уничтожением».
«Из двух мудрецов один действует, а второй понимает», — вспомнил я. Хорошо, мистер Холл может быть, вы объясните, что со мной происходит?!
Свое отношение к дочери я мог определить только как невыразимую нежность.
Это выражение — «невыразимая нежность» очень понравилось мне, и я решил обязательно использовать его в романе. Вставать и включать компьютер мне было лень, поэтому я зажег настенную лампу над своей кроватью, достал блокнот и лежа стал писать в нем.
«Она несет покой и умиротворение моей больной душе — как врач-психиатр, хотя и плохой, я все-таки сознаю собственное нездоровье. С ней мысли мои очищаются, а душа готова обрести столь необходимое ей равновесие».
Похоже, когда я писал и думал о ней, моей Флер, мне действительно становилось легко. Я натянул на плечи плед, желая продолжать свои размышления, но неожиданно для себя провалился в глубокий сон…
<p>23</p>
